Шнырь, единственный из мужиков, не жалел для Нюрки ласкового доброго слова. За что она была ему верна, пусть не телом, так душой.

Дрозд наплел ей о себе всякие небылицы. Но Нюрку не интересовала его биография. Она тянулась к нему неосознанно. Выделяла изо всех. Понимая сердцем, что жизнь его нелегка и непроста.

Сама того не зная, уберегла его в своей постели от милиции. Искать Дрозда у нее, зная Нюрку, никому и в голову бы не пришло.

Попривыкнув к ней, Дрозд перестал навещать городские притоны и все меньше попадал в неприятные истории.

Но, как и каждого вора, Дрозда тянуло на свой промысел, и он частенько бывал на железнодорожном вокзале. Здесь от кентов узнал, где находится Рябой. Ничуть не удивился, что в районе железки. Милиция поверила в то, что спугнула отсюда фартовых надолго, и те такое заблуждение использовали.

Рябой слезал с чердака поздней ночью, когда в городе не гнали лишь буйные головы. В кромешной тьме, обходя брехливых собак, приходил в «малину».

Кенты теперь часто меняли хазу. Но всегда Рябой знал, где их искать. Не хотелось фартовому показываться на глаза пахану. Тот долго не мог простить законнику неосторожности в универмаге. И того, что на выручку Рябому пришлось дать самую

лучшую «малину». Она выследила. Она вызволила. Она промолчала. Фартовый даже не знал, кому обязан…

Раньше раненых и больных не оставляли фартовые вот так без охраны и присмотра. Но теперь обстоятельства заставили пойти на это.

Здоровые законники быстро меняли хазы и оставались неуловимыми. Им никто и ничто не связывало руки.

Больной имел право вернуться, когда был уверен в себе. Вот и Рябой: решил, что уже в состоянии держать «малину» и навсегда покинул чердак.

Вор шел тихо. Ни один камень не шелохнулся под его ногой. Ни одна собака не проснулась в ночи. Это не просто вор, а вор в законе, главарь «малины». Но будь у городской милиции запасная машина — не шел бы…

Шел по ночному городу и Кабан. Вместе со своими фартовыми. Обокрали сегодня магазин на окраине. Выручку за всю неделю уволокли. Как раз накануне сократили должность одного инкассатора. А второй — заболел. «Наводчики» быстро приметили сбой в сдаче дневной выручки…

Шнырь Дрозд решил сегодня потемну навестить пахана. Хотел пожаловаться на фартовых, обидевших известного ростовщика с железки. И хотя тот слыл бессердечной сволочью, иногда выручал законников. В этот раз они вернули ему долг, по пять ежемесячных процентов отдавать было жаль. Вот и отколошматили мужика, когда тот их потребовал. Расписали все бока и мурло. Да так, что финансист поклялся никогда не помогать фартовым.

Ростовщик не раз помогал Дрозду. Шнырь приходил к нему в особо трудные времена. И Цыган ссужал его деньгами, не беря расписок. Знал мужик Дрозда, тот его клиентов умел припугнуть…

Дядя не спал, разрешил войти. И Дрозд, шмыгнув в комнату, плотно прикрыл за собою дверь.

Пахан был не один. За столом, облокотившись на край, сидела Оглобля, и, моргая красными опухшими веками, твердила свое забубенно:

— Вы мне жисть сгубили. Молодость отняли. Красу высушили. А когда старой и больной стала, отвернулись. Обещались любить до гроба. Да только любовь ваша коротка. Едва за порог, вся любовь и выветрилась. А мне теперь что делать? Не то что выпить, жрать часто бывает нечего. Барахлишко, какое по молодости дарили, все поизносилось. Во двор выйти не в чем. Неужели всю честь забыли? Ведь сколько я на вас отдала.

— Хватит баки заливать! — оборвал ее Дядя.

— Какие баки? Разуй зенки, в чем я к тебе нарисовалась. Л ведь это самое лучшее. Ты еще пасть на меня открыл. Аль запамятовал, сколько ночей я тебя грела? Из всех выделяла.

— Никого не обделяла, то верно — хмыкнул Дядя, соображая, сколько дать Тоське, чтоб подольше не приходила.