— Мы тебя туда засунем. И эта лярва не поможет. Иль тыква сгнила? Спуталась с хмыриной? Она не хевра тебе! — прикрикнул пахан.

— Чего духаришься? Сколько дышим — ни звуком про вас. Наклепали, чую.

— Ты сюда уши растопырь. Тебе ботаю — стукачка она. Следит за всяким бздехом.

— Что ж, усекла. Не такое бывало. Меня не расколет. А сама наколется. Молода меня «на понял» брать. Коль почую — дам знать тут же. Я пойму по ней.

— Прошлепали уже свое. Ты знаешь следователя Ярового?

— Нет, этого фрайера не ублажала.

— Ты про свое! Этот — не городские менты. Я его по Охе помню. Так ботают кенты, что теперь он здесь. Недавно объявился. С повышением взяли. Этот гад наперечет всех помнит, как облупленных. От него даже Привидение не ушел. А уж на что фартовый был! Пахан северных законников. Но и его накрыл Яровой.

— А мне он до фени, — отмахнулась баба.

— Слушай сюда, дура! Этот фрайер тебя не минет. Нарвешься на него, — считай, накрылась. Как два пальца обо- ссать — расколет по жопу.

— А чё колоть? Я в дела не хожу. С фартовыми не кентуюсь. Живу, как блядь на пенсии. Тихо. Никуда не суюсь.

— То ты ментам баки зальешь этой темнухой. Но не ему. Он найдет, как тебя колонуть! На предмет того, кого ты нынче греешь, с кем кентуешься, где наши хазы? От тебя ему ничего другого не надо. Дальше нас начнет мести.

— Никого не грею, ни с кем не кентуюсь, кентуха облысела. А хазы не знаю. Вы их меняете чаще, чем лягавые кальсоны.

— «На понял» брать станут. «Хвост» пришьют тебе, — предупредил Дядя.

— С чего дрейфишь? Вот зацепил тебя какой-то Яровой. Да я ему — как свисток транде — без навару вовсе, — не верила Оглобля.

— Ты нынче, как браслетки на руках. А грохнуть рука не поднимается. Чую, погорим на тебе. Но тогда — прощай. Никуда не слиняешь. И усеки: без трепу и темнухи, все станешь выкладывать тому, кого я тебе пришлю. Сама не шарь нас. Мы тебя надыбаем, коль нужда прижмет.

— А если ты мне будешь нужен? — спросила Оглобля.

— Ты меня по хазам не шмонай. А колоть станут, прикинься шлангом. Мне тебе мозги не вправлять. Ты теперь с «хвостом». Сама не дергайся никуда. А со стукачкой — язык в задницу прячь. Допедрила? Ну а теперь отваливай. И моли Господа, чтоб не сбрехнуть лишнее. Особо помни — Яровой не должен знать ничего про меня: ни кликухи моей, ни того, что паханю здесь, — встал Дядя.

Тоська пришла домой, сама себе не веря, что жива осталась.

Ольга спала, свернувшись в клубок. Тихо, безмятежно посапывала.

«Стукачка с нее, как из меня целка», — подумала баба. И, глянув на часы, ойкнула. Четыре часа утра.

Где ж было девчонке дождаться почти до рассвета? Хотя вон на столе накрытые салфеткой котлеты. Чай заварен. Даже Оглоблина постель аккуратно приготовлена ко сну.

Над книгами сидела долго. Вон стопка у настольной лампы топорщится. Тетради, конспектами называются, ручка.

Видно, глаза слипаться стали. Не выдержала. Стакан крепкого чая так и остался недопитым.

Тоська жалостливо смотрела на спящую Ольгу.

Бабе поневоле вспоминалось знакомство с нею. Хрупкая нянечка прощала молча все капризы больных. Умела утешить. К Тоське отнеслась не хуже, чем к другим. Была внимательнее потому, что никто ее не навещал, не интересовался здоровьем. Никто не пришел за нею в больницу.

И девчонка видела, что сама женщина сторонится людей. Не принимает угощений. Видно, потому, что самой ответить нечем. Не затевает и не вмешивается ни в какие разговоры.