Никогда не жаловалась баба на боль и других не слушала.

Своего лечащего врача просила об одном — скорее домой отпустить. Хотя никого у нее не было.

Медперсонал больницы даже шутил, что если бы к ним попадали все такие, как Тося, они прожили б намного дольше. И работать было бы спокойнее.

Тоська никогда не ругала больничную еду. Ей она всегда нравилась. Даже добавку просила. И повара, довольные уважительной женщиной, не скупились на вкусный кусок.

Не ругала Оглобля и больничную постель, белье. Не называла, как другие, затхлым старьем. Она все хвалила.

А потому не только нянечка, но и весь медперсонал больницы относился к женщине с особым теплом. «Уж если в больнице понравилось, как же она, бедная, дома живет?» — сочувствовали ей люди.

Оля обо всем этом напомнила Тоське совсем недавно. Объяснив тем самым, почему поверила и привязалась к ней.

А уж какие люди попадают в больницу, баба и сама видела.

Не то врачам и медсестрам, всем в палате нервы в узлы завяжут.

— Таких падлюг не лечить, кончать надо сразу. И это не грехом, а добрым делом было бы, — избавить людей от полудурков и малахольных. Пришли лечиться — не выпендривайтесь! — лишь один раз не выдержав, заругалась Оглобля на баб-истеричек. Те вскоре сбежали от нее, попросились в другую палату. Но языки за зубами держали, боясь на такую же блатную чувырлу нарваться.

Медики в душе были благодарны Оглобле: пусть грубо, но вступилась за них по-своему, как могла.

Они и теперь навещали ее иногда. Заходили вроде к Оле, а сами к Тоське подсаживались. Пили с нею чай, рассказывали

0 работе, изредка жаловались на больных, зная, что найдут сочувствие и понимание.

Никто из них не докучал расспросами о ней самой. Видно, понимали: молчит, значит, не хочет ворошить больное.

Иногда они приносили Тоське домашнее печенье, варенье, сырники. Видели, что вкусного мало видела баба. Та стыдилась принимать угощенье. Но Оля выручала, готовила отменно. I! угощала редких гостей радушно.

Оглобля понимала, что обязана девчонке многим. Но вот фартовые заподозрили в ней фискалку.

«Нет, липа это, туфта! Не верю», — легла Тоська в постель, стараясь скорее забыть разговор с паханом.

Оглобля встала на следующий день позднее обычного. Ольга уже ушла на работу. Вернулась чем-то расстроенная. Это Тоська приметила сразу. Девчонка не спросила бабу, где та была допоздна. Ольге не давало покоя что-то свое.

И за ужином она, не выдержав, заговорила:

— Вчера на моем дежурстве ЧП было: «скорая» привезла человека. Еле живого. Избит так, что от него одни глаза остались, да и в тех боль кричит. Ни рукой, ни ногой не мог двинуть. Вся одежда на нем — в клочья разнесена. Прикоснуться страшно.

— Кто ж его так отделал? — равнодушно спросила Оглобля.

— В квартире его поймали хозяева. Вор он. Хотел обокрасть. Влез через окно.

Оглобля язык прикусила. Слушала.

— Втроем били. Два сына и отец. Ремнями и кулаками, нотами и головой. Все углы в доме он своими боками испытал. Зубы выбили, руки, ноги вывернули. Как его били, милиционер рассказал. Даже он удивлялся зверству тех жильцов.

— А ты жалеешь его?

— Я считаю: поймали — сдайте в милицию. Его без вас накажут. А устраивать самосуд — бесчеловечно.

— Это ты так говоришь, покуда к тебе воры не забрались и ничего не унесли, — покачала головой баба.

— А у нас брать нечего, потому и не страшно. Но случись — не стала бы я вот так человеческое обличье терять. Они, хуже вора, — звери. За тряпки готовы жизни лишить.