Здесь подвыпившие кенты называли ее любимой, а соседи — чувырлой.

Все! Нет дома. Снесли, как ненужный хлам. Вот так и Тоська— из любимой — Оглоблей стала. Чего же стоит эта жизнь?

— Здравствуйте, — остановился перед Оглоблей участковый, едва узнавший в чистой подтянутой женщине прежнюю Тоську.

Баба, смерив его злым взглядом, не удостоила ответом. Отвернулась.

— А я уже вас давненько ищу. Да новый адрес не успел узнать в паспортном столе. Ну, как вам новая квартира? Отдыхаете от забот? Слыхал, машину выиграли? Это верно иль сплетня?

— Хиляй отсюда, лягавый пес! — не выдержала Тоська.

— Ничто вас не изменит. Так вот получите повестку. В прокуратуру вас вызывают. К следователю. В третий кабинет. Попятно? Распишитесь в получении. И завтра к десяти утра — не опаздывать.

Руки Оглобли дрогнули. Зачем она понадобилась прокуратуре? Ведь с проституцией завязала напрочь, даже выпивать разучилась. И когда стала чистой, как стеклышко, о ней вспомнили, но ведь никогда раньше, даже в молодости, ею прокуратура не интересовалась.

Тоська еле дождалась указанного в повестке времени. Голова разболелась от переживаний. Но с Ольгой не поделилась. Слушая в этот вечер девчонку, она не слышала ее.

В кабинете, куда вошла Оглобля на другой день, был лишь один человек. Увидев вошедшую, он встал, подошел к ней, поздоровался и предложил присесть.

У Тоськи подкашивались ноги. Она отродясь не была в прокуратуре. И боялась ее больше, чем самого пахана. У нее даже и горле пересохло, а потому не расслышала ни имени, ни фамилии следователя.

От того не укрылось состояние бабы. И он заговорил на самые обыденные, житейские темы:

— Наладился ли желудок после операции?

— Да нет покуда, — робела Тоська.

— По ночам боль есть еще?

— Бывает, когда соленого поешь. Я рыбу уважаю. Но теперь уж почти не ем.

— Нам, сахалинцам, без рыбы плохо. Это верно. Я когда рыбу не поем — голодный из-за стола выхожу, — говорил человек. И Тоська постепенно оттаивала.

— Врачи все запрещают. Рыбу нельзя, черемшу нельзя, острое, соленое, кислое, крепкое — все забыть велели, — жаловалась Тоська.

— А раз вам хочется, надо есть понемногу. Ведь это организм просит. Откажи — неизвестно, как накажет за то, что с ним не считаются.

— Вы так думаете? — обрадовалась Оглобля.

— Уверен в том.

— Значит, завтра я корейской капусты-чимчи поем.

— Только немного для начала, хорошо? — будто попросил об одолжении хозяин кабинета.

Так мило и вежливо, так заботливо не говорил с Тоськой пи один мужик на свете. А этот — не чета фартовым — грамотный, культурный, значит. Вон на столе какая кипа бумаг, все перечитал, небось.

«Надо было мне хоть губы накрасить, когда шла сюда. А то вырядилась под старую плесень. Вот и спрашивает про болезни. О чем еще со старухой судачить?» — думала Оглобля.

— Как вам новая квартира? Нравится? Все в ней исправно — вода, газ?

— Да все слава Богу. И тепло, и чисто. Теперь вот только жизнь в ней и увидела, — созналась баба.

— Никто вас не беспокоит? — спросил следователь как бы между прочим.

— Да кому мы нужны? Оленька все время на работе, я — дома.