Тихо шумели листья на кронах деревьев, словно прощались или о чем-то предупреждали Оглоблю.

Баба вздрагивала веем телом. Ей жутко. Ей так хотелось вернуться домой — в чистую, теплую постель, забыть прошлое, кентов и страх за день завтрашний! Настанет ли он, каким будет?

Мышь, перебегавшая дорогу, едва не попала Оглобле под ноги. Баба вскрикнула в испуге.

Цапля в прыжок вернулся, дернул за рукав, потащил рядом.

— Не тяни. Сама дохиляю, — вырвала руку баба.

— Тогда захлопни хлябало! — впервые так грубо отозвался Цапля.

Тоська решила отомстить ему за хамское обращение и настучать пахану, если у того будет настрой вообще ее слушать.

— Валяй сюда, — указал Цапля на глухую тропинку. И сам нырнул в темноту деревьев.

Тоська трусила следом. Ее то в озноб, то в жар бросало. Ноги заплетались, не слушались.

— Гоп-стоп! — встал из-под куста Кабан. И, разделив Тоську и Цаплю, приказал фартовому стоять на стреме. Тот прилип к дереву. Затих.

Кабан, подхватив Оглоблю за рукав, бросил коротко:

— Хиляй вперед, курва!

Оглобля не обратила на это внимания, зная фартового не первый год. Тот иначе и не называл баб.

Тоська спотыкалась о корни деревьев, шла вслепую. Кабан пыхтел сзади. Ей казалось, что они давно миновали парк. Но вот она увидела скамью, скрытую кустами. Там — Дядя. Не один. Едва увидели Оглоблю, второй куда-то шмыгнул, лишь кусты зашуршали, выдавая человека.

Баба двинулась к скамье напролом, через кусты. Плюхнулась рядом с паханом без приглашения. Ноги не держали.

— А я тебя шарила повсюду, — сказала вместо приветствия.

— Я ж не велел! — вскипел Дядя.

— Дело имею. Фикса в больнице. Накрыли его в квартире. Отколошматили вусмерть. Даже ботать не может. Жевалки до одной выбили. В тюрягу не взяли, мол, в машине копыта откинет… Оставили в больнице. Но, говорят, сдохнет Фикса.

— Он сдохнет иль нет — не тебе брехать. А вот ты — заметано. Что мандой дрожишь? Заложила, паскуда, мать твою в задницу? Чего молчишь? О чем с Яровым кудахтала?

— Да ни словом! Он с другими тарахтел. Мне завтра прийти велено. К десяти утра. Прождала в коридоре. Да так долго, что базлать начала.

— Ты кому трехаешь? Кому мозги сушишь? Тебя в кабинете видели, — надвинулся Дядя, сцепив кулаки.

— Век свободы не видать! Не была у него. Он мне только повестку подписал, чтоб лягавый из прокуратуры выпустил. И новую выписал — на завтра. Вот она, — показала бумажку Тоська.

— Иль я состарился, что перестаю узнавать Ярового? Тот если вызвал, обязательно примет. У него все всегда в ажуре. Иль зашился с делами? На него непохоже.

— Он вышел из кабинета, вызвал меня, извинился. Мол, сегодня напрасно побеспокоил.

— А где ж ты, лярва, три часа кантовалась?

— Ждала.

— Ты баки не заливай. Не гаков он, чтобы, продержав три часа, домой отпустить. Либо враз отправил или допросил, коль ждала. Выкладывай, падла, что ботнула? О чем трехали?

— Говорю, отпустил он меня. Я причем, что пристопорил надолго! Может, на измор брал?

— Пришью, блядь! Душой чую, засветила, — кипел пахан.

— Зачем бы завтра вызывал, если бы ссучилась? — изворачивалась Оглобля.

— С кем он до тебя трехал? Кто из кабинета вышел?

— Баба какая-то. С бумагами. Она, видать, над ним паханит. Все чего-то гоношилась.

Дядя слушал, качая головой. Не веря ни одному слову Тоськи.

— Клепаешь, не мерекая, что этого фрайера я давно знаю.