— А расписаться зачем ей надо? — не выдержал Цапля.

— Смыться хотим. На материк. В деревню глухую. Где нас ни сном, ни духом не знают. Там дышать станем. Моя когда-то коров умела доить, — щебетал Дрозд.

— Где коровы, где фартовые? От коров навару мало. А ты что станешь делать? — обдумывал свое Цапля.

— Найду себе понт. Не век же шнырем буду, у легавых занозой. Не хочу копыта в зоне откинуть. Пусть мое Дядя отдает из общака и отпустит с миром. Нынче я не фартовый. А зажиливать чужое — всегда западло было.

— То при Берендее, — согласился Цапля.

— Выходит, зажмет мою долю пахан? — ерзнул Дрозд.

— Не о том тебе печалиться. Смотри не на навар. Тыкву бы на плечах удержать, — прозрачно намекнул фартовый.

Дрозд понял. Вздохнул тяжело и спросил потерянно:

— Значит, лучше мне слинять тихо, так думаешь?

— Думай ты. Я свое тебе выложил.

— Мне б хоть на дорогу. Не то вовсе в ханыгах при бабе останусь.

И Цапля вдруг до боли пожалел старого шныря. Сколько ходок в зоны осталось за его худыми плечами! Сколько раз обжали его фартовые при дележе, а когда сыпались «малины», ничего не давали из общака. Забывали, сколько с его помощью брали на делах.

Кому был нужен состарившийся Дрозд, который всего-то и умел свистеть. Постоять за себя перед «малиной», а тем более перед паханом, он, конечно, не сумеет. А слабому в «малине» не выжить. Это Цапля знал лучше многих.

— Сколько твоих башлей в общаке сегодня? — спросил Цапля.

— Пахан, когда кирной был, ботал, что больше десяти кусков. Все не отдаст. Хотя бы половину.

— Разборка будет. Там фартовые скажут, — встал Цапля.

— А мне как узнать?

— Я тебя откопаю, — пообещал законник. И быстро растаял в темноте.

Дрозду было трудно ждать. Да и на Цаплю он не мог положиться. А самое главное, считал: нельзя медлить с Оглоблей. Если она недавно прооперированная, не оправилась после взбучки и умерла, — фартовым и вовсе не станет житья в городе. Потому, погоревав, прикинув все за и против, решил сам наведаться к Дяде.

Крыса, заметив Дрозда, криво усмехнулся, зная, что пахан еще не успел остыть от разговора с Цаплей. И предвкушал, как выкинет Дрозда Дядя, пропустил шныря к пахану без предупреждения.

Дрозд, войдя в хазу, сразу заговорил об Оглобле. Не преминул сказать, что все три дня он добросовестно не спускал глаз с прокуратуры. А когда в кабинете Ярового гас свет, шел на стрёму у дома Оглобли.

Там все три дня свет не загорался ни в одном окне. Ни разу не шелохнулись занавески, не открывались балкон и форточка на кухне. Не приходила домой и Ольга.

Куда делись она и Оглобля, узнать не удалось. Обе они живут в доме недавно, а новоселы меж собой еще не успели познакомиться.

Дядя молчал. Потом сказал, словно раздумывая вслух:

— На погосте у бездомных ханыг надо бы узнать. Либо сторожа поспрошать, хоронили ль кого в эти дни.

— Заметано, пахан, только дарма нынче и чирий не сядет. Гони башли. Я и так на чердаке все три дня всухую просидел, без подогрева.

— Ты сначала дело сделай! — буркнул Дядя.

— На халяву хочешь? Не пройдет, — вздыбился шнырь и встал к стене, приготовился защищаться.

— Возьми стольник и линяй, — кинул купюру пахан. Дрозд даже не шелохнулся, чтоб ее поднять.

— Жидко. Ты мое верни. Что в общаке вложено. Иль на дармовщину жиреешь? Хватит мне твоих кентов греть.