Кое-что услышала она краем уха из разговора Ярового с милиционером, который первые несколько дней охранял палату, где находилась женщина.

Дядя не забывал о ней. Но теперь сводить с нею счеты не имело смысла. Тоська слиняла, заглохла, когда посыпались кенты. Зная ее, Дядя понимал, что дело не в кличках и отличительных приметах, которые она могла выболтать. Теперь уж раскололся кто-то из кентов.

Оглобля… Дядя был у нее первым. О том помнили Тоська и сам медвежатник.

Пожалел он хорошенькую девчонку. Она сидела в скверике и жадно глотала пирожки с ливером. От холода губы посинели. На ногах — резиновые сапоги. Кофта — с бабкиного плеча. Присел он рядом. Разговорились. Видно, приглянулся Тоське моложавый тогда фартовый, заманивший в ресторан. Смешная она была тогда. Не умела пользоваться вилкой, салфетками. Он накормил ее до икоты. От выпивки тогда отказалась. Привел на старую, брошенную хазу. Тоська быстро убрала в ней. Дядя деликатесной еды приволок, коньяк, шампанское. Еле уговорил выпить. Согласилась.

А вскоре целовать стал. Тоська, захмелев, слабо отбивалась. Дядя осмелел, сначала дряхлую кофтенку с плеч стянул, потом и вовсе раздел. Немел от красоты девичьей, которую всю ночь

мял и тискал, не жалея. Вперемешку с жадными поцелуями, не давал опомниться.

Потом кто-то из кентов наведался, передал Тоське подарок от Дяди. Она и посланца приняла в постель. С тех нор и стала общей чашей. Лишь иногда щемило сердце медвежатника, когда вспоминал он свою первую ночь с нею. Она прошла. Иною стала Тоська. Спилась и скурвилась. Но вот в ту, последнюю встречу, он не узнал ее. От недавней Оглобли не несло вином. И даже в темноте приметил, что одета клевая, не в пример прежнему, аккуратно. Волосы подобраны. И, что уж совсем удивило, почти не материлась. Такое насторожило. Уж не приклеился ль к ней какой-нибудь фрайер-пердун? Хотя мало ль в городе путевых баб-одиночек? Тоську всякая собака знала, как горькую пьянчугу. Но… живет же она в новой квартире и милиция ни разу не забирала ее в вытрезвитель. Дурная слава не пошла за нею гулять по этажам.

Остепенилась? Но с чего? Может, повлияла та, приживалка из больницы? Но вряд ли поддалась бы ей Оглобля. Тут что-то серьезное. Пронюхать бы. Да больничная может в хате оказаться.

«Да чего я о ней вспомнил? На кой нужна! К кентам надо. Гляну, как у них», — решил Дядя.

Но не дойдя до хазы сотни метров, увидел свет фар, а потом и саму машину, милицейскую. Едва отскочил в сторону. Машина остановилась напротив домишки, где жили фартовые, их там оставил Дядя.

Пахан спрятался за угол забора. Он видел, как в «воронках» заталкивали пьяных до свинячьего визга кентов. Все в фингалах, в кровище, они костерили друг друга по-черному и рвались пригасить один другого, если тот не захлопнется.

Старый дед, живший в соседнем доме, стоял с палкой в руке и скрипел во все горло:

— Жизни от вас, окаянных, не стало. Пьют, дерутся, матюгаются. Во дворе, при людях, ссать выходят. Срам — не мужики. Пусть вас никогда из милиции не выпустят. Вернетесь, опять милиционеров вызову. Чтоб вы провалились, нехристи треклятые!

Дядя увидел, что одного из новых кентов вынесли из дома на носилках.

«Откуда на мою голову столько неудач! Последних кентов мусора замели. Ни одного не осталось», — у Дяди от горя подкосились ноги и он почти в беспамятстве осел на землю.

Придя в себя, он поспешил к рынку. Там, с задней стороны, прилепился притон, где оседали все вернувшиеся из заключения фартовые. Дядя здесь не был уже с неделю.

— Как же, нарисовались, голубчики! Вон их сколько в телятнике с севера привезли. Пьют, жрут, девок топчут. А не платят. Когда я башли с них потребовала, грозиться стали. Теперь ты их заберешь, а мои расходы кто оплатит? — встала бандерша столбом у двери.