На погосте нельзя шуметь и говорить в полный голос, чтобы не тревожить сон и души усопших. Преклони колени перед прахом. Кем бы он ни был в жизни, теперь он — вечность.

Помяни добрым словом ушедшего. Ибо каждая жизнь и судьба прошла свои муки и испытания. Прости мертвого врага, ибо ушедший не ответчик за дела земные. Он ушел, а значит, уступил и достоин прощения.

На погосте нельзя сквернословить. Так принято издавна. У могилы говорят доброе. А коли нет в сердце добра — молчи. Потому что судят мертвеца лишь законченные негодяи и трусы.

Врожденный страх перед кладбищем знаком и фартовым. Не суеверный он. И отчаянные лихие воры даже в самом глубоком угаре никогда не матерятся у могил, не приходят на погост пьяными, не ходят по могилам, никогда не забывают снять шапку и склонить голову перед прахом. Есть у них своя этика; а вдруг здесь, в земле, спит фартовый. Пусть ему будет спокойно…

Никогда не считают фартовые деньги на кладбище. По глубокому убеждению. Посчитал — значит, последние они в жизни.

Уважающий себя вор в законе не мародерствует, не вытаскивает у покойников золотые коронки и зубы, не снимает украшений с мертвецов. Не грабит похоронную процессию. Это — удел щипачей.

Кладбище — единственное место, примиряющее фартовых с фраерами, грабителей с ограбленными, убийц — с убитыми.

Потому, затихнув в укромных углах, молчали фартовые, прикусив языки.

Впервые за всю жизнь им приходилось свести последние счеты с врагом на погосте. Так распорядилась фортуна. А фартовым не хотелось более терять кентов. Зачем им уходить из жизни раньше времени? И так вон сколько могил поприбавилось! Там кенты… Не сами по себе ушли. За их смерть отомстить надо. Кровыо за кровь. А уж потом помянуть всех усопших. Таков обычай фартовых.

Шепталась листва на деревьях. Громадные тени деревьев пролегли по кладбищенским дорожкам. Лишь в конце кладбища звал голубку дикий голубь, да хор кузнечиков стрекотал.

Привидение замер у ограды длинным серым бревном. Неподалеку от пего, завесившись кустом можжевельника, прикинулся муравьиной кучен Берендей. Даже припоздавший ворон поверил, присел на голову фартового. Тот не пошевельнулся, а птица, заорав от удивления, полетела, крича: мол, главаря обгадила и ничего, жива!

Время шло к полуночи, когда еле приметная легкая тень скользнула через кладбищенскую ограду, прижалась к столбу,

огляделась и, махнув кому-то рукой в темноту, юркнула в заросли рябинника.

Через ограду полезла громоздкая лохматая тень Дяди.

— Верняк, говорю тебе! Не дрейфи! Шустри, тут рукой подать! — говорил первый.

— Не люблю погостов. Мое дело сейфы. А это — мародерам. Зачем меня сфаловал? — оглядывался Дядя.

— Тише! Хлебало заткни. Не место ботать. Давай сюда. Майдан примешь, — звал Кляп.

Привидение ждал, когда он начнет поднимать доску и наблюдал за беспредельщиком через решетку ограды.

Дядя шел вразвалку, не торопясь. Кляп торопил его.

Едва беспределыцик откинул землю, Берендей вылез из кустов, присел на корточки Привидение. Готовые к прыжку, замерли кенты.

Кляп ухватил доску, сдвинул ее и в это время тишину вспорол предсмертный крик:

— Гнида! За что?

— Смывайся, хозяин! Хана здесь! — услышали фартовые надтреснутый голос Гниды.

Кляп выстрелил, не целясь. В темноту.

— Бо-ольно, — упал Гнида простреленным мешком.

Привидение, перемахнув через ограду, мчался наперерез беспределыцику. Берендей прыжками догонял убегающего. Кенты, что гончие, обходили с боков.

Кляп метнулся в дальний угол погоста, скатился в распадок, заросший кустами п бурьяном. Дальше — тайга.