Уже через пару дней после бегства с кладбища пришел к

нему Кляп прямо домой, когда жена на дежурство ушла. Попросил:

— Нарисуй Привидение. Свидеться мне с ним надо.

— Не кентуюсь с ним. Не знаю, где живет, — отмазывался медвежатник.

— Так засвети мне его. Ждать не могу. И не буду.

— Кой понт мне его искать? Чтоб старое ворошить? Да и как найду?

— Твоя печаль! Чую, ты меня ему заложил на погосте.

— Слушай, ты, падла, я стукачом ни у кого не был. Мое дело тебе известное. Грозить иль паскудить станешь, размажу!

— Видали мы и таких. Но смотри. Ты меня уже знаешь. Второй раз не говорю. Сам в жмуры полезешь.

Григорий тогда лишь рассмеялся:

— Слыхал я в лагере от старых зэков: тень человека — всегда при нем, как жизнь. А коль пропала тень — так и при ярком солнце бывает — жди скорой смертушки. А моя тень еще вол какая — на всю стену. Меня, фартового, «на понял» взять хочешь! Я ж не пацан!

— Смейся. Может, в последний раз. И помни, что я сказал… Дважды повторять не стану.

А на другой день у Дамочки, прямо из комнаты, пропали двадцать пять тысяч. Около койки, где под матрацем лежали завернутые в полотенце деньги — Дядина зажигалка, вроде случайно обронена. Ее не только Дамочка, все кенты знали. еще бы! Из червонного золота был корпус отлит. И как ни бедствовал Дядя — не соглашался продать ее. Берег — как память о беспутной молодости своей…

Колька, прибежавший к Григорию, орал не своим голосом.

Дядя открыл ему свой разговор с Кляпом. Дамочка чуть не плакал от горя. Но решил смириться. Особо когда Дядя дал ему из своих три куска. Щипачи с Сезонки не заподозрили Дядю в краже. Слишком велик был его авторитет среди воров.

После случившегося с самим Дамочкой, тот окончательно поверил Дяде. А Кляп, понимая, что Григорий уже не откроет ему дверь, залез на чердак и оттуда — по крыше — прямо на палкой к Дяде.

Тот вначале оторопел.

— Не ждал кента? Вот и зря, — словно ничего не произошло, улыбался беспределыцик. — Мне терять теперь нечего. Не ты меня интересуешь, Привидение. Найти его должен мне ты. Кентуешься иль нет — не моя печаль.

Слушай сюда! Ты был в зонах. Знаешь, что делают с теми, кто закладывает фартового? Я не сука, не стукач, даже пуду знать — не скажу — а за подлость твою…

— Хазу ты его знаешь, — прервал Кляп Дядю, — а потому скажешь адресок, — вырвал финач из рукава.

Дядя запустил в Кляпа бутылкой с морсом, из которой только что пил. Кляп успел пригнуться и полоснул ножом по руке. Едва Григорий зажал руку, Кляп рысью кинулся на него.

Дядя навалился всей тяжестью своего тела на Кляпа, подмял под себя, вдавил в пол. И вжимая колено снизу в челюсть Кляпа так, что запрокинутое лицо беспределыцика перекосила боль, вырвал нож. Не обращая внимания на кровь, залившую руку, ударил кулаком в зубы, выбив их сразу несколько.

— Сброшу тебя, падлу, с балкона. Пусть мусора найдут мешок из шкуры твоей с костями. Уж лучше в зону, чем видеть такую мразь перед собой. Давно тебя ожмурить пора. Как твоих кентов. Никого тебе, паскуде, не оставили. И тебя следом за ними я сам отправлю.

— Не духарись. Я тебе нужен, — еле прошепелявил Кляп.

Дядя отпустил челюсть гостя:

— На кой хрен? Отвечай.

— Привидение тебя за откол все равно пришьет. В покое не оставит. У него в «малине» кентов поубавилось. Не сфалуешься — ожмурит. Ты сам знаешь про то. А дашь мне его адресок— дыши спокойно.