И все ж, пока жил — не сломала его Колыма, не перекроила на свой лад зона. Над ним, случись на воле — звали б фрайером, никогда не смеялись и не подшучивали зэки. Он был со всеми, но сам по себе. До хрипоты спорил с бугром, чего не мог себе позволить ни один фартовый. И бугор никогда не посмел грозить либо тронуть Яшку пальцем. Он относился к нему, как к равному, и только чекист не признавал этого почетного для всех равенства. Он не просто работал, он вкалывал. Верил, что и его деле разберутся. И разборка случилась. Не фартовые… Они не знали, зачем чекиста среди ночи вызвали из барака. Припоздала реабилитация. Ее не дождался человек. Но почему-то в холодном бараке всегда по-теплому вспоминали Яшку, и до, и после реабилитации… У многих фартовых остался он п памяти занозой, робким лучом света. Погиб? Нет, жив. Мертвый среди живых, он продолжал пробивать трассу, спал н бараке; освобождаясь, выходил из зоны с каждым, кто знал

и помнил его. Он пережил свою смерть в памяти. Хотя ни за душой, ни в карманах не имел ни полушки…

Дядя уважал его. Не меньше, чем другие. И, как знать, останься тот в живых, быть может, иначе сложились бы судьбы многих зэков. Потому что ему — верили.

— А может, живет в Яровом тот Яшка, наш магаданский чекист? Ведь туда берут, как и в фартовые, особых мужиков. Отбирают строго. Может, и заменит мне впослед Аркадий то, что потеряли мы все тогда. Ведь он, Яшка, сломал что-то плохое в каждом. И многие, выйдя из лагеря, откололись от «малин». Эх-х, ему бы я поверил. Надежный был мужик, — вздыхал Дядя, подходя к дому Привидения.

— Стой, падла, нарисовался! Приперся пес на выручку к хозяину! Не жаль шкуры стало? Я так и знал, что темнуху мне лепил! — уперлось твердое в спину под левой лопаткой.

В доме горел свет. В большой комнате. Оттуда слышались голоса.

«Не должен вроде сейчас пальнуть — шороху наделает», — мелькнула у Дяди вспугнутая мысль.

— Хиляй, плесень! — подтолкнул Кляп Дядю к двери. Тот уперся в ступеньки крыльца: — Хиляй, паскуда! Не то шкуру продырявлю. Стучись, чтоб тебе открыли, — потребовал Кляп.

Григорий взошел на крыльцо, но у самой двери развернулся и, вспомнив прежние магаданские драки, рванул Кляпа на себя, ударил головой в лицо. Грохнул выстрел, горячая боль пронзила бок. Но Кляп уже падал навзничь с высокого крыльца. Дядя шагнул вперед, теряя сознание, упал, придавил Кляпа всей тяжестью слабеющего тела.

Дверь с треском распахнулась. Фартовые сворой накинулись. Одни уже перевязывали Дядю, отрезав ленту из его же рубахи. Другие беспредельщика втащили в дом.

Подвыпивший Привидение не сразу понял, кто перед ним.

— Кто фрайера на калган натянул? — сообразил, глянув на лицо всмятку.

Тут внесли Дядю. Заботливо на диван уложили. Водой в лицо брызгать стали. И Дядя пришел в себя.

— Кляп… Хотел, падла, меня в наводчики сфаловать… Сам вызнал хазу твою. Меня около дома на гоп-стоп взял. А я — на калган натянул его, — еле шевелил губами Дядя.

Ему налили стакан водки, приподняв голову, поднесли к губам. Дядя выпил.

Привидение подошел, стал на колено перед ним:

— А я все думал, что ссучился ты, — сознался тихо,

— Предупредить тебя пришел, от этого…

— Вижу,

Кенты потирали загоревшиеся потом ладони, смотрели на Кляпа жадно, как на непочатую бутылку. И ждали команды.

Привидение и Берендей понимали их нетерпение. Но последние минуты стоит ли торопить? Ведь не сбежит, не исчезнет теперь.