Иван глянул на нее сверху вниз — Анин рост позволял это почти всем мужчинам.

— Вы надеетесь что-то новое узнать?

Тем временем народ сползался к оратору, дружным ревом отвечал на его высказывания. Мимо Ани прошагали пятеро салютующих настоящими автоматами. Лица боевиков закрывали арафатки.

Аня рефлекторно отпрянула. Откуда оружие? Кто они? Слишком смуглые, смоляноволосые… Студенты? В это не верилось.

— Видите, Аня? Вы их видите? — Иван, склонившись, шептал ей на ухо. — Как вы думаете, они филологи? Или революции хотят? Нет, они пришли сюда, потому что бунт! И поэтому сейчас начнутся погромы и грабежи, если еще не начались. Каждый будет тянуть на себя. На Мавзолее-то не Каверин. И не вождь коммунистов. Значит, руководство партии нас не одобряет и самое время бежать.

Аня слышала его, но не слушала. День потихоньку клонился к вечеру, она потеряла счет времени. Скоро уставшие демонстранты разойдутся по домам…

многоголосым набатом ударило Ане в уши. И изгоняя беса коммунизма с площади, вступили колокола собора Иконы Славянской Божьей Матери, печальные и звонкие. Они кричали о беде, о грядущей крови, а Ане слышалось: «И только высоко, у Царских врат, причастный тайнам, плакал ребенок о том, что никто не придет назад». Она обернулась, чтобы посмотреть на собор — хоть и неверующая была, но сейчас отчаяние колоколов тронуло. От Мавзолея ответили — ударила в небо очередь выстрелов, заорали, засвистели.

Страх вернулся. Аня повисла на Иване, прижалась к нему — здравомыслящему человеку, части той, прошлой жизни.

Колокола звучали размеренно и зло. Полными ненависти криками вторили им собравшиеся. Аня заставила себя смотреть: люди ломами выколупывали из древней мостовой камни.

Свежее произведение неизвестного римфоплета встретили довольными воплями.

— К стене! — приказал Иван.

Аня не стала спорить. Они, обходя агрессивных граждан, протолкались к Мавзолею. Человек на его крыше все разорялся в мегафон, и теперь его речь стала четче. Аня остановилась послушать. Ребята замерли рядом, им тоже было любопытно. Нервное веселье пузырьками шампанского поднималось в Ане. Мужчина с флагом изрыгал банальности, призывал взять в руки оружие и убивать буржуев, воров, продажных полицаев, попов… Аню замутило. Вокруг — чужие люди, ноги мерзнут, отчаянно хочется в туалет. Очень хочется. Организм, наверное, давно кричал о своих потребностях, но она не замечала.

Елки у Кремлевской стены выглядели заманчиво.

— Слушайте, Иван, — смущаясь, сказала Аня, — я за те елочки отбегу? Ненадолго?

Он кивнул задумчиво. Девушка потихоньку выбралась из клубящейся толпы (сколько же их? Скоро и здесь начнется та же давка, что на Манежке), обогнула Мавзолей слева и пробралась наверх, к елям. Странное дело — на узкой полоске газона за ними не было никого. Только могилы политических деятелей прошлых времен. Аня забилась к самой стене, стараясь расслабиться и абстрагироваться от взглядов. И решила остаться здесь, не спускаться обратно, слушать и смотреть сверху, дождаться вечера и уйти спокойно домой.

Она прикидывала, как бы устроиться, чтобы не промерзнуть и не промокнуть, когда внизу, на площади, все побежали.

Ник ворвался в кабинет Михаила. Толстяк — постаревший, отекший и растрепанный — в окружении руководителей помельче ждал Ника. Ник кивнул собравшимся, занял свободный стул, Конь встал рядом.

— Все в сборе, — резюмировал Михаил. — С вашего позволения, приступим. Итак, что по городу?

— На Щелковской погромы, — начал крайне серьезный молодой блондин в круглых очках с зелеными стеклами. — Объединенные силы нацистов и байкеров разносят «черные» кварталы.