– Слушай, Юрик, а ты, часом, не заболел? – участливо спросил Светлов, остановившись в дверях дома с машинкой в одной руке и рюкзаком в другой. – Что-то из тебя сегодня правильность так и прет, как из бочки.

– Я здоров, – ответил Юрий. – Просто мне не нравится твоя статья и вся эта карусель вокруг нее.

Светлов вздохнул, поморщился и молча ушел в дом. Юрий выкурил сигарету, стоя на посыпанной гравием дорожке, но Дмитрий так и не вышел, чтобы попрощаться. Юрий хотел было плюнуть и уехать, но нервы у него ходили ходуном, и перед его внутренним взором вдруг предстала такая картина: Светлов входит в дом и сразу же получает удар ножом в горло. Убийца спокойно покидает место преступления через заднюю дверь, а дурак-водитель стоит на дорожке и курит, еще не зная, что остался в этой глуши один на один со свежим трупом.

Это была, конечно, чепуха, но Юрий все-таки поднялся по кирпичным ступеням и заглянул в дом. Дмитрий сидел спиной к нему у выходившего на озеро окна в отделанной светлыми сосновыми досками просторной комнате и курил. Футляр с пишущей машинкой стоял на полу рядом со стулом, полупустой рюкзак валялся здесь же.

– Счастливо оставаться, – сказал Юрий. Светлов не обернулся. Он лишь кивнул головой и негромко ответил:

– Пока.

Юрий аккуратно закрыл дверь и пошел к машине, безуспешно пытаясь понять, почему у него так тревожно на душе.

Это был высокий сухопарый мужчина средних лет с уже начавшими редеть, аккуратно зачесанными назад светлыми волосами, узким, как лезвие пилы, жестким лицом, глубоко посаженными глазами и тонким, как шрам, бледным ртом. Он был одет в немного старомодный светлый деловой костюм и белоснежную рубашку с однотонным галстуком. Из-за высокого роста он выглядел худым, но, приглядевшись повнимательнее, нельзя было не оценить ширину его прямых, свободно развернутых плеч и уверенную плавность движений, в которой было что-то от непринужденной грации крупного хищника.

Заперев машину, высокий блондин двинулся к парадному входу здания упругой спортивной походкой легкоатлета. Руки его были пусты – ни портфеля, ни папки, и тем не менее он не производил впечатления праздношатающегося. Напротив, у него был более деловой вид, чем у большинства обремененных кейсами и туго набитыми папками мужчин и женщин, которые входили в высокие дубовые двери и выходили из них.

У Максима Владимировича Караваева всегда был предельно строгий и сосредоточенный вид – как в силу серьезности его характера, так и в результате выработанной многолетними упражнениями привычки внушать доверие деловитым выражением лица при любых обстоятельствах.

Он миновал широкий прохладный вестибюль, бросив мимолетный взгляд на свое отражение в огромном, на полстены, слегка искривленном зеркале. Зеркало лишний раз подтвердило то, что он отлично знал и так: длинный и жаркий, полный утомительной тряски по пыльным проселкам день нисколько не отразился на его внешности. Бывший подполковник внешней разведки Караваев, как обычно, выглядел так, словно его только что вынули из хранилища, где он, стерильно чистый и идеально отутюженный, лежал в ожидании назначенного часа.

Перед лифтами, переминаясь с ноги на ногу и нетерпеливо поглядывая на светящиеся табло, толпилось целое стадо жаждущих воспользоваться благами цивилизации. Судя по мигавшим на табло цифрам, все три кабины путешествовали где-то в заоблачных высях и пока что не торопились возвращаться на грешную землю. Караваев, не притормаживая, миновал это место, свернул в боковой коридорчик, толкнул дверь, украшенную табличкой с изображением бегущего человека, и стал подниматься по лестнице.

Подъем на восьмой этаж был для него делом несложным и, кроме того, давал возможность в последний раз все как следует обдумать. Как уже было сказано, Караваев думал круглосуточно, но размышлять, поднимаясь по пустой лестнице, было все-таки приятнее, чем стоять в набитом до отказа лифте.