Порой ему в голову приходила мысль избавиться от Караваева так же, как и от Голобородько. Севрук гнал от себя эту навязчивую идею, понимая, что его денег и связей не хватит, чтобы застать врасплох и без лишнего шума спровадить на тот свет бывшего подполковника. Этот человек был сделан из самой прочной стали, и порой Вадиму казалось, что даже выпущенная в упор пуля крупного калибра в лучшем случае оставит на теле подполковника лишь неглубокую царапину, а в худшем – просто отскочит и свалит самого стрелка… Нет, с Караваевым нужно дружить, тем более что время от времени эта дружба оказывалась весьма полезной, как в случае с Голобородько, например. И потом, был ведь еще дядюшка, многоуважаемый Владислав Андреевич. Вадим знал о его неладах с бывшей женой и понимал, что Школьников скорее раздаст свое состояние бомжам, чем оставит его этой крашеной пиявке. Ну а теперь, когда у него появился хоть и дальний, но все-таки родственник”. В общем, в последнее время Вадим Севрук прилагал огромные усилия к тому, чтобы выведать, есть ли у Школьникова завещание и если да, то в чью пользу оно составлено. А потом Караваев – отличный специалист по организации несчастных случаев, этого у него не отнимешь.

Взять, к примеру, Смыка. Севрук не просил Караваева “позаботиться” о водителе, но Смык все равно умер – сгорел в собственной постели из-за непотушенной сигареты на следующий день после смерти Голобородько. Вадим специально поинтересовался, и в милиции ему ответили, что никаких сомнений данное дело не вызывает. Напился до бесчувствия с вечера, утром проснулся, выпил пивка, окосел, завалился в постель с сигаретой, заснул и больше не проснулся. “Такое бывает чаще, чем можно себе вообразить”, – сказали ему в милиции.

В это было бы очень легко поверить, если бы смерть Смыка не пришлась так кстати. Именно тогда Вадим впервые задумался, не ведет ли Караваев двойную игру. Он, Вадим, не платил подполковнику за Смыка, но Смык все равно умер. Кто же в таком случае был заказчиком и был ли заказчик вообще? Вряд ли Караваев шлепнул водителя по собственной инициативе, из любви к искусству, а в случайную смерть Смыка Вадим все-таки не верил. Но Караваев молчал, и Школьников тоже вел себя как обычно, разыгрывая из себя строгого, но любящего дядюшку; Вадим чувствовал себя как человек, который бродит в потемках по минному полю. Теперь ему нужна особая осторожность, а как, скажите на милость, осторожничать, когда дело раскрутилось на всю катушку и остановить его уже невозможно? Здание центра росло на глазах, и иногда по ночам Вадим просыпался в холодном поту, увидев кошмар, в котором очкастый гражданин с неопределенными чертами лица ползал по новостройке с рулеткой в руках, скрупулезно обмеряя каждую стену и находя все больше отклонений от первоначального проекта…

И тем не менее настроение Вадима Севрука было превосходным, особенно при свете дня, когда ночные страхи сами собой рассеивались в прозрачном голубоватом воздухе. Днем ему переставали мерещиться затаившиеся в каждом углу киллеры и милиционеры, и он почти забывал о своих подозрениях.., до вечера, когда тревоги и страхи наваливались на него с новой силой.

Севрук покачал головой, отгоняя дурные мысли, еще раз улыбнулся – широко, радостно, как человек с кристально чистой совестью, запер машину и, с усилием отворив тяжеленную дубовую дверь трехметровой высоты, окованную понизу красной медью, вошел в просторный мраморный вестибюль.

Здание, в котором размещался офис его фирмы, было старым, построенным еще в середине тридцатых годов с присущим тому времени размахом. Это был так называемый “сталинский ампир” в чистом виде – высоченные лепные потолки, мраморные колонны и полы, роскошные двери, открывать которые было сущим мучением, какие-то шахтеры с отбойными молотками и крестьянки с корзинами фруктов и снопами на фронтоне и, разумеется, голуби, которые вили гнезда в укромных уголках между этими каменными болванами и обильно гадили им на плечи и макушки.