– Бандероль, – чистым голоском прозвенела секретарша. – Пришла с сегодняшней почтой. Здесь написано: “Лично”, но вас не было, и я расписалась…

– А принес ее точно почтальон?

– Точно, я сама расписывалась. Вскрывать вашу личную корреспонденцию вы запретили, поэтому я…

– Да-да, спасибо, я помню. Давай-ка, распатронь эту штуковину, пока я тут кофейку выпью… Да нет, у себя, в приемной. Не хватало мне этого мусора в кабинете. Распечатай, и сразу неси сюда. Действуй!

Секретарша с профессиональной невозмутимостью подхватила со стола бандероль (Севрук внутренне сжался в комок и с трудом удержался от жгучего желания зажмурить глаза) и вышла, бесшумно притворив за собой дверь. По тому, как она несла пакет, Севрук понял, что тот действительно весит порядочно – пять не пять, но три килограмма наверняка.

Он закурил, взял со стола чашку с кофе и сделал большой глоток. К нему понемногу возвращалось спокойствие. Теперь идея, что в бандероли бомба, казалась ему абсолютно бредовой. Нет, ну кто, в самом деле, посылает взрывчатку по почте? До этого у нас пока, слава Богу, не додумались. Точнее, додумались бы давным-давно, но ведь при отправке все посылки проверяют на предмет запрещенных вложений… И вообще, кому могло понадобиться взрывать Вадима Александровича Севрука?

"Береженого Бог бережет”, – решил Севрук и покосился на дверь. Дверь была крепкая, дубовая, и открывалась наружу, в приемную. Выдержит или нет? Это понятно, что никакого взрыва не будет, ну а если?..

Внезапно он снова похолодел. Пять кило пластита – это же.., это… Да это же никакая дверь не устоит! Плевать, что она наружу открывается – влетит вовнутрь как миленькая и размажет его по стенке…

Дверь снова распахнулась, и в кабинет, постукивая каблучками и по привычке покачивая стройными бедрами, вплыла секретарша. Она была цела и невредима и несла перед собой толстенную картонную папку, из которой так и перла во все стороны какая-то макулатура. Приглядевшись, Севрук разобрал, что папок две и обе набиты так, что завязки на них едва сходились. Судя по всему, это и было содержимое пресловутой бандероли. Больше всего оно напоминало титанический литературный труд, которому некий неведомый графоман посвятил лучшие годы своей жизни. А может быть, подумал Севрук, ему, бедняге, пришлось прихватить и худшие – лучших на эту писанину могло просто не хватить…

– Что-то я не понял, – растерянно сказал он, когда секретарша с бесстрастным выражением лица водрузила свою ношу на его стол, – мы что, занялись издательской деятельностью?

Секретарша молча и дерзко пожала красивым плечиком – в знак протеста, надо полагать.

– Гуляй, – рассеянно сказал ей Севрук, не обратив на протест никакого внимания.

Секретарша вышла, немного громче обычного стуча каблуками. Севрук придвинул к себе связанные ботиночным шнурком папки, осторожно провел ладонью по гладкой поверхности верхней и развязал шнурок.

Папки были безымянными. Ни названия, ни надписи, ни фамилии автора, ни пятна, ни загогулинки – ровным счетом ничего не нарушало девственную белизну картонных корочек. Севрук озадаченно подвигал тяжелым подбородком, несколько раз выпятил и снова вернул на место нижнюю челюсть, а потом, решившись, потянул за конец завязанной “на бантик” тесемки, которая не давала содержимому верхней папки расползтись по всему столу.

В папке оказалась скверная ксерокопия какого-то довольно пространного документа – кажется, архитектурного проекта. Севрук с недовольным видом копался в бумажном сугробе, кляня тупоумного отправителя, который прислал ему черт знает что – копию с копии, глаза сломать можно! Он разворачивал длинные гармошки абсолютно непонятных ему чертежей, наискосок пробегал глазами какие-то сметы, расчеты нагрузки на несущие конструкции, бесконечные спецификации, и впервые мысль о том, что он сидит не на своем месте, начала закрадываться в его голову.