– Тогда можно покрасить, – нашелся Караваев. – Можно просто зеленым, а можно под камуфляж. Если правильно подобрать цвета и конфигурацию пятен, то забор будет почти незаметен. Правда, это немного накладно.

– Ты мне еще посоветуй нанять живописца, чтобы он весь забор деревьями и цветами разрисовал, – проворчал Владислав Андреевич. – Хотя мысль не так уж и плоха. Это надо обмозговать. Впрочем, здесь почти никого не бывает, так что ныть по поводу испорченного пейзажа некому.

Он отпер ворота и слегка приоткрыл одну створку.

– Мы ненадолго, – пояснил он Караваеву. – Только ключик под коврик положим, и сразу же обратно. Ну полчасика можем погулять, а потом придется заворачивать оглобли.

– Что так? – из вежливости спросил Караваев, который всю жизнь довольно прохладно относился к красотам дикой природы, особенно подмосковной. Какие в ней, к черту, красоты? Деревья, кусты и немного воды. А вы калифорнийские секвойи видали? А Ниагару? А Большой Каньон? Не видали? Вот и молчите. Тоже мне, нашли природу – Подмосковье…

– Не надо, чтобы нас здесь видели, – ответил Владислав Андреевич. – Я, видишь ли, жду гостя…

– А что за гость? – вслед за хозяином протискиваясь во двор, спросил Караваев.

– Гость-то? Пешка. Та самая, которая раньше стояла на е2, а теперь переместилась на е4.

Караваев дотронулся до кармана пиджака, в котором лежала сложенная вчетверо газета, и вопросительно посмотрел на Владислава Андреевича.

– Да-да, – сказал тот, – ты все правильно понял. Так что, как видишь, не так уж я глуп, как тебе показалось. Показалось, показалось, не возражай! Я уже достаточно стар, чтобы избавиться от тщеславия и понять, что лучше выглядеть глупцом, чем быть им на самом деле.

– Какие ваши годы! – попытался успокоить его Караваев.

Теперь, когда план Школьникова стал вырисовываться перед ним в самых общих чертах, он успокоился: старик все-таки вел честную игру – по крайней мере, с ним, бывшим подполковником внешней разведки Караваевым.

Его так и подмывало отвести душу, покрыв Трехэтажным матом и эту дорогу, и Мирона с его затеями, но он сдерживался, физически ощущая ледяные волны отчуждения, распространяемые сидевшим справа от него Светловым. Журналист молчал всю дорогу и старательно смотрел в боковое окошко со своей стороны или, в крайнем случае, прямо перед собой, словно в его глазные мышцы был вмонтирован стопор, не позволявший ему смотреть налево. Юрий подумал, что в некотором роде так и есть: стопор имелся, но не в глазных мышцах, а в голове Димочки Светлова или, если уж быть точным, в том пока не вычисленном наукой месте, где у человека располагается совесть.

Впрочем, дело тут было не только в совести и даже не в тех предполагаемых неприятностях, которые могли свалиться на голову Светлова из-за его статьи. Больше всего мы не любим тех, перед кем виноваты и кому должны. Это справедливо для всех, просто одни умеют с этим справляться и вести себя как подобает, а у других – у большинства – это не получается. Видимо, Светлов как раз и относился к большинству, а может быть, просто не знал, как выпутаться из неприятного положения, в котором оказался.

Хуже всего было то, что Юрий понятия не имел, как ему помочь. Тема была чересчур щекотливой, чтобы самому заводить разговор, а сделать вид, что ничего не произошло, тоже как-то не получалось. Если бы Светлов хотя бы попытался извиниться, Юрий охотно рассказал бы ему о том, как дико порой ведут себя люди, впервые попавшие под огонь, и какие сцены разыгрываются иногда перед открытым люком военно-транспортного самолета, летящего на двухкилометровой высоте.