– Не напоминай. А то придется заехать в рощу и перелезть на заднее сиденье. Тогда точно опоздаем.

Опять пробка. Они стояли в окружении огромных бостонских внедорожников с байдарками на крышах.

Отец обещал гриль с гамбургерами и кукурузными початками, а они опаздывают. И конечно, мороженое с клубникой. Селия всегда знакомила отца со своими бойфрендами – впрочем, их было не так уж много, а в последние годы вообще никого: она работала, вместо того чтобы жить. Работа и была ее жизнью, но сейчас ощущение именно такое: работа не жизнь, а суррогат жизни.

– Красиво… – неожиданно протянул Дэвид, глядя на корявые, побитые ветром стволы сосен.

И в самом деле красиво. Освещение как на свирепо-реалистичных и в то же время тревожных полотнах Эдварда Хоппера.

– Какое счастье избавиться от всего этого хотя бы на время, – тихо сказал Дэвид. – Ни шага без адвокатов. Все, что я делал в последний месяц, – заполнял какие-то формуляры и отчеты. Каждый шаг надо вспомнить и отчитаться. А это почему не сделано… а то почему… Вы-то, по крайней мере, что-то делали. Работали…

– Если это можно назвать работой. Нам даже с мышами запретили экспериментировать. У нас куча судебных дел – нас обвиняют, что мы стали причиной принудительной изоляции всех пациентов, принимавших препарат. Мало того, нас привлекают к суду родственники погибших, жертв наших агрессивных пациентов. Не знаю, как выберемся из этой юридической паутины.

– Вам запретили работать с мышами, а нам нельзя даже думать про мышей. Да я не имею права даже подумать о том, что мне запрещено думать про мышей.

Селии потребовалось секунд пять, чтобы осмыслить эту нелепую фразу и разобраться, кому и о чем запрещено думать. Она засмеялась.

– Все образуется.

– Гарвардскую лабораторию они не закроют. Но вот Гассер… не знаю. Большой вопрос. Могут и разогнать.

Дэвид откинул голову. Белая сорочка с закатанными рукавами, дорогие швейцарские часы. Такие часы ей всегда казались проявлением если не дурного вкуса, то способом самоутверждения не особенно уверенных в себе людей. Но на руке Дэвида они смотрелись вполне естественно. Да и модель не выглядела вызывающе дорогой, такие покупают не вчерашние жулики, щеголяющие свалившимся на них богатством, а уверенные в себе люди. Дэвид чем-то похож на миллиардера, полностью разочаровавшегося в своих миллиардах. Рана на плече совершенно зажила, хотя он еще недавно морщился при каждом неловком жесте.

– Пора начинать все сначала.

– А ты разве не видел статью колорадской группы? Они создали компьютерную модель всей нейроваскулярной системы мозга и подтвердили – мы правы. Вылечить болезнь Альцгеймера можно, убрав скопления тау-белка. Мы только ошиблись, сделав ставку на микроглию.

– На что же еще? Другого пути нет.

– У перицитов собственная сигнальная система, которая чувствительна к фармакопрепаратам. Вот и надо им предоставить возможность расправиться с тау. Рисков гораздо меньше. Уж слишком много сюрпризов за пазухой у иммунной системы, лучше ее не трогать. Начнем с компьютерных моделей, потом в пробирке, потом мыши… Ох, я забыла, что тебе нельзя про них думать. И не думай. Думай сразу о больных.

– Ты не из тех, кто быстро сдается. Нет, быстро – неверное слово. Ты не сдаешься никогда.

– Это правда. Стараюсь, по крайней мере.

Она все время думала об отце. Он по-прежнему бодр и весел, но Селия знала: он понимает, что обречен.

“Может, встать перед автобусом?” – как-то обронил он.

Она не нашлась что ответить. Уж кто-кто, а ее отец не из тех, чьи мысли постоянно о смерти. Сколько ему до рецидива? Никто не знает, но ясно, что они не успеют разработать новый, более совершенный и не вламывающийся в иммунную систему препарат.