— Капитан Билевич, — вытянулся по-военному гость. — Хотел просить вас принять меня, поскольку я еду с поручением султана.

   — 3-заходи, — сказал Хмельницкий, отступая внутрь избы. — Охрим, никого ко мне не пускать.

   — Слухаю, гетман.

Проходя мимо Хмельницкого, капитан почуял тяжёлый запах винного перегара, исходившего, казалось, от всего тела князя Малороссийского.

Он вступил в полутёмную прихожую, Хмельницкий, шедший следом, сказал:

   — Налево и прямо.

Они вошли в большую горницу со столом посредине, на котором громоздились неубранные тарелки и остатки закуски, бутылки, куски хлеба. В горнице стоял устойчивый дух горилки и чего-то ещё прокисшего.

   — Вечор с есаулом ужинали, — сказал Хмельницкий и закричал: — Гапка, дура чёртова, убери со стола.

Из угловой горницы послышался шорох, потом шлёпанье босых ног и появилась дородная женщина в малороссийской вышитой рубахе.

   — Чего кричать? Сами ж ввечеру не велели убирать. А теперь «дура».

   — Принеси горилки, да вареники не трожь.

   — Они вже посохли.

   — Что ж что посохли. Горилкой размочим.

Женщина собрала и унесла грязные тарелки, воротилась с бутылкой горилки. Хмельницкий налил горилку в две кружки, оставленные на столе, поднял свою.

   — Давай, капитан, за знакомство! — И, не дожидаясь Билевича, вылил свою горилку в глотку и тут же, ухватив рукой вареник, стал закусывать.

Билевич несколько помедлил, ему, привыкшему к виноградному вину, трудно было глотать эту гадость.

   — Ну чего ты, — подбодрил Хмельницкий. — Пей. Впрочем, постой, давай вместе.

Хмельницкий снова наполнил свою кружку, поднял её.

   — Ну!

   — Давай, — согласился капитан. На этот раз они выпили почти одновременно.

   — Ну что там султан, рассказывай? — спросил Хмельницкий.

   — Дело в том, Юрий Богданович, что я послан султаном договариваться с Москвой о мире.

   — Они что, белены там объелись, — возмутился Хмельницкий. Снова налил себе и выпил. — Почему со мной не посоветовались? Я им что? Игрушка? С Москвой никакого мира не может быть. Слышишь? — сорвался он на крик, словно Билевич был виноват в этом. — Я спрашиваю, ты слышишь?

   — Слышу, гетман.

   — Сейчас Чигирин наш, можно идти прямо на Киев, а там на Левобережье. А они «мир». Я уж запорожцев сговорил, они за меня. Они ждут не дождутся нас.

Хмельницкий не давал говорить Билевичу, говорил только сам, и всё более о себе, не забывая подливать в свою кружку горилку и выпивать её, уже ничем не закусывая, даже усохшими варениками.

   — ...Как только хан пришлёт ко мне войско, я иду на Батурин. Я сровняю его с землёй, как и Чигирин, а Самойловича повешу как бешеную собаку.

Билевич, видя перед собой почти безумные глаза пьяницы, думал: «И зачем я сюда явился, он же сумасшедший».

Хмельницкий словно услыхал мысли своего гостя, неожиданно прекратив проклятия, спросил его:

   — Постой. А ты зачем сюда приходил?

   — Я приходил, чтобы поставить тебя в известность о намерении султана искать с Москвой мира.

Хмельницкий трахнул кулаком по столу, подпрыгнули бутылки.

   — Не бывать этому, — закричал во всё горло так, что на шее вздулись жилы.