— Нет. Ты всё сказал, государь. Но патриарх Иоаким хотел с Даудовым послать грамоту турецкому муфтию, дабы он со своей стороны споспешествовал установлению мира между нашими державами.

   — Ну что ж, Василий Александрович, бери нашу грамоту и зайди к патриарху. Деньги на дорогу получил?

   — Получил, государь.

   — Достанет?

   — Достанет, наверно.

   — Сколько человек берёшь с собой?

   — Двух, государь.

   — Надо, чтоб молодцы были крепки и надёжны.

   — Эти надёжны, государь.

   — Ну, с Богом, Василий Александрович, счастливого пути и успеха в сём важном деле. Родион Матвеевич, отдай Даудову грамоту.

Когда Даудов вышел, Голицын сказал:

   — Вот, пожалуйста, более двадцати лет тому привёз его князь Лобанов-Ростовский от шаха, перекрестил в нашу веру и много лет он был отличным толмачом в Посольском приказе. Не далее как в семьдесят пятом году уже ездил посланником в Бухару и Хиву. И вот теперь к султану.

   — Да, видно, не глупый человек, — заметил Фёдор Алексеевич.

   — А фамилию Даудов при крещении получил. До того звался Алимарцалом Бабаевым. И вот христианин, да ещё какой.

   — Поболе бы нам таких выкрестов.

Патриарх встретил Даудова милостиво, допустил к руке и, уж чего не ожидал дворянин, сам прочёл ему написанное:

   — Послушай-ка, сын мой, чего я тут накарябал муфтию, на свежее-то ухо, может, оно что не так услышится, чем желательно.

   — Хорошо, святый отче, читайте.

Иоаким прокашлялся, отстранил от себя подале грамоту и начал читать, аккуратно перечислив вначале все звания своего адресата:

   — «...Надеемся, что вы первый и начальнейший блюститель мусульманского закона на показание своей духовности о покое и тишине вненародной большой подвиг свой и учение предложите и всяким образом хитростное военное расширение удержите, и плод в том правды пред Господа Бога в дар принести похощите, и народам своим милость и покой ходатайством у султанова величества упросите, и рати, начинающиеся неправдою за причиною богомерзкого законопреступника Юраски Хмельницкого пресечёте».

   — Ну как? — спросил Иоаким, выглядывая поверх листа бумаги.

У Даудова не хватило духа осудить текст, столь закрученный, что едва-едва улавливался смысл его.

   — По-моему, хорошо, отец святой. Но лучше, если б письмо было написано на турецком языке.

   — Вот те на, а зачем же я читал тебе его, Василий? Именно для того, что б ты проникся, сын мой, и перевёл его точь-в-точь. Садись вон за тот стол, бери свежее очиненное перо, сын мой, а я после подпишу.

Даудов сел за стол, разложил бумагу, пред тем как начать, перечитал текст и наконец осмелился высказать сомнение:

   — Отец святой, может, про Юраску Хмельницкого не надо?

   — Что ты, что ты, сын мой, обязательно надо, он законопреступник. Из монашества самовольством вышел, да ещё себя князем объявил. Эдак я возьму да с завтрева объявлюсь султаном. А? Каково? — засмеялся Иоаким, довольный удачно найденным сравнением. — Пиши про Юраску, обязательно пиши. Из-за него может, и весь этот сыр-бор.