— Т-с-с, пан Василий, так это ж запрос.

   — А убавки сколько король разрешил?

   — Ровно вполовину, пан Василий, вполовину, так что не расстраивайся. Но уговор: ни-ни.

   — Но, наверно, за это нам что-то уступать надо?

   — Ну, какой-нибудь город. Вам жалко, что ли?

   — Может, ещё раз Москву возьмёте, — съязвил Тяпкин.

Сапега хоть и был пьян, но намёк понял. Был период в Смутное время, когда поляки хозяйничали в Москве.

   — Хороший ты человек, Василий Михайлович, но язва-а-а.

   — Я пошутил, пан Казимир, не обижайся, — помягчел Тяпкин, удовлетворённый, что хоть что-то выудил у поляка. — И, будь уверен, царское величество щедро наградит высоких послов, лишь бы был у нас успех. Разве твоей жене не будут к лицу соболя?

   — О-о, пан Василий, не искушай, не искушай, ибо слаб грешный человек.

   — Такова жизнь, пан Казимир, давай выпьем за неё.

   — За жизнь?

   — Нет, за жизнь потом. Сперва за твою жену.

   — О, Зося!

За Зоею пан Казимир ещё одолел кубок, а вот за жизнь уже не потянул. Под стол, правда не свалился, но благополучно заснул, сронив кудри на осетровые объедки.

Когда Голицын и Чарторыйский воротились с осмотра коллекций князя, бодрствовал за столом только Тяпкин.

   — О-о, как нехорошо, — наморщился Чарторыйский, увидев своего коллегу спящим в рыбных объедках.

   — Ничего, ничего. Это бывает, — успокоил его Голицын. — Я позову слуг, его доставят самым изящным образом. Эй, кто там!

Явился дворецкий, вытянулся у двери.

   — Позови людей, помогите пану сесть в карету, пусть отвезут откуда взяли и помогут там лечь в постель. Живо.

Два широкоплечих молодца, явившиеся в польских кунтушах, подхватили пана Сапегу и почти вынесли из зала быстро и бесшумно.

   — О-о, простите, Василий Васильевич, я тоже, наверное, поеду, — сказал смущённо Чарторыйский. — Я не знаю, как благодарить вас за столь щедрый подарок.

   — Ничего, пан Михаил, мы свои люди, сочтёмся, — отвечал вежливо Голицын. — Я провожу вас.

Они вышли. Тяпкин задумчиво ковырял вилкой остывшего осётра, слушал, как во дворе скрипели ворота, с тарахтеньем выезжали кареты, что-то громко наказывал князь кучерам (слов было не разобрать), но наказ, видно, был строгий.

Потом князь появился в зале, присел к столу, налил себе соку грушевого, выпил, взглянул на Тяпкина.

   — Ты что сделал с Сапегой?

   — Как «что»? Упоил — как на Руси положено.

   — А сам почти тверёз.

   — Мне, увы, нельзя было. Я себе едва поплёскивал для виду.

   — Ну, вытянул?

   — А то. В общем, за Киев они заломят четыреста, но уступать станут до двухсот.

   — Ну это ещё ничего. Государь доволен будет.

   — Как я догадываюсь, князь, и ты под Чарторыйского соломки подстелил. Наверное, вымозжил у тебя Психею. Верно?

   — Верно. Как ты догадался?

   — Что я, глухой. Он же тебя благодарил «за столь щедрый подарок». Пожалуйста, Василий Васильевич, если всё сладится, попроси у государя для Сапеги сорочку соболей.