Приглашения на торжественный ужин к начальнику Посольского приказа князю Голицыну поляки получили за три дня до события. Они, приглашения, были изготовлены на немецкой бумаге и написаны золотыми буквами по-польски: «Досточтимый пан Чарторыйский! Князь Голицын тщит себя счастливой надеждой, что Вы сможете быть на торжественном ужине, посвящённом Вашему прибытию, у него во дворце в четверг текущей недели. Карета будет подана для Вас в три часа пополудни. Примите мои уверения в глубочайшем уважении. Ваш В. Голицын».

Точно такое же приглашение было написано и Сапеге. Подьячий, изготавливавший эти приглашения, усомнился:

   — А не вписать ли обоих в одну хартийку, чай, вместе живут-то.

   — Ни в коем случае, — сказал Тяпкин. — Паны — народ спесивый, могут разобидиться. Чарторыйский наверняка взбрыкнёт из-за того, что Сапега рядом будет вписан. Нет уж, братец, пиши две хартийки.

   — Чернил жалко, всё ж золото.

   — Пиши, пиши, не твои чернила-то.

В четверг приспела пора дивиться Тяпкину, когда к резиденции великих послов подкатили две золочёные кареты, запряжённые шестериком. И кучер первой закричал басовито по-польски:

   — Карета светлейшему пану Чарторыйскому!

А кучер второй возопил высоким фальцетом:

   — Карета пану Сапеге!

Тяпкин был в восторге: «Ай да князь, ай да умница! Вот распотешил-то спесь панскую». И где-то в глубине души Тяпкин сам малость спесивился: «У меня научился». Но это даже не спесь была, а некое удовлетворение учителя своим догадливым учеником.

Встретили высоких послов, подъезжавших к хоромам князя Голицына, лакеи в расшитых ливреях. Кланяясь панам поясным поклоном, вели их церемонно в дом, где на крыльце поджидал гостей сам хозяин в новеньком кунтуше.

   — Милости прошу, Панове.

Голицын слегка нервничал — ещё не появлялся Тяпкин: уж не стряслось ли чего с ним? Но с Тяпкиным было всё в порядке, полюбовавшись на выезд высоких гостей из резиденции, он направился пешком вслед за каретами в сторону голицынской усадьбы, нисколько не расстраиваясь от великой разницы передвижения панов и его — русского дипломата: где наша не пропадала, лишь бы польза была. Он, Тяпкин, готов и на брюхе это расстояние проползти, никак не унизясь, лишь бы склонить спесивых великих послов на уступки в договоре.

Его задержали на улице какие-то пьяницы, требуя возвращения долга на опохмелку.

   — Какой долг? — удивился Тяпкин. — Я вас впервые вижу.

   — Хо! — возмутился один. — Вчера взял у меня алтын.

   — Два алтына, — подсказал другой пьяница.

   — Два, два, — согласился первый. — Взял два алтына, а теперь «впервые вижу». — Он схватил Тяпкина за грудки, встряхнул. — Отдавай долг.

   — Отдавай, — мямлил второй, — не то х-худо будет!

Ничего не поделаешь, пришлось Тяпкину отдавать «долг», дабы не нажить большей беды. Уж он-то знал нравы родных русских «питухов».

Беспокойство хозяина и слугам передалось. Уже в воротах привратник сказал Тяпкину:

   — Князь шибко на вас осерчал.

   — За что?

   — За неявку.