— Суть можно с добром сказать, а ты с ехидством своим аглицким. И это государю!

Женщина стояла со связанными за спиной руками, а в нескольких шагах от неё два мужика рыли яму, попеременно сменяя друг друга. Тут же присутствовал судебный пристав и два стрельца с бердышами. Несколько зевак толпились около, держась подале от стрельцов, обсуждая предстоящую казнь. Подходили новые зеваки, спрашивали:

   — За что её?

   — Дитёнка свово убила.

   — Да нет, не дитёнка. Мужа топором оглоушила.

   — Ишь ты! А с виду соплей перешибить можно.

   — Таку перешибёшь, стерву. У-у, зенки-то пялит, бесстыжая. Это ж надо, свово кормильца. А?

   — Да слышал я, не шибкий он кормилец был, питух изрядный, пропивал всё подчистую.

   — Всё одно христианская душа, да и муж же венчанный, чай, не татарин.

Иные зеваки спорили меж собой, выдюжит баба три дня в земле или не выдюжит?

   — Где ей, пигалице, на второй день окочурится.

   — Не скажи, такие-то как раз живучие. Год пять тому такую же окопали, к третьему дню аж синяя стала, как утопленник, а сдюжила. Раз за три дни не померла, как и положено, прощение вышло. Откопали, вытащили, а она ещё и «спасибачки» молвила. Но от ямы уж идти не смогла сама, на карачках поползла. Бабы сжалились, подняли, пособили до избы добраться.

   — А ещё ж может государь помиловать, сказывают, ныне он добрый.

   — Но для того ж надо челобитную писать, а у неё руки-то повязаны, а тут ещё и землёй засыплют.

   — А писчики площадные на что? Эвон уж лёгок на помине.

Ужом проскользнул меж зевак плюгавенький мужичонка в старом, заношенном кафтане, с чернильницей в мешочке, привязанном к поясу, с пером за ухом, с невеликим свитком бумаги в руке. Почти крадучись приблизясь к осуждённой, спросил негромко:

   — Марыска, челобитную станем писать?

Женщина не успела и рта раскрыть, как на писчика ощерился судебный пристав:

   — Ты что, чернильная душа, порядка не знаешь? Изыди! Сполним приговор, тогда и являйся.

Площадный писчик знал порядки, а потому, угодливо изогнуршись в сторону пристава, попятился, бормоча виновато:

   — Всё, всё, жду.

Допятился до зевак, остановился, глаз не сводя с осуждённой, ожидая своего времени.

   — Что, писчик, — толкнул его плечом какой-то детина, — поживу чуешь?

   — Какая пожива, — промямлил смутившись площадный, — душу живую спасать надо.

   — Она мужа убила, а ты «спасать».

   — То, что убила, её грех, Бог решит, как взыскать. А мы? Должны друг к дружке, как Христос заповедовал.

Складно говорил площадный писчик, но лукавил даже перед самим собой, в уме давно прикинув взять с осуждённой за челобитную не менее десяти алтын. Хотя понимал, что идёт на риск. А ну раньше времени помрёт баба, с кого тогда плату за челобитную брать? Но у площадного есть знакомый подьячий в Разбойном приказе, такую горячую челобитную живо до государя доведёт, никто задержать её не посмеет, так как, сказывают, о таких делах государь повелел без всякой очереди доводить. И решает тут же, безотлагательно, говоря пять заветных царских слов: «Вины отпустить, пусть Бог судит».