Одновременно к Карлу XII скакал из Дерпта от генерала Шлиппенбаха гонец с донесением, где мельком говорилось о некоторой неудаче при Эрестфере, но зато обстоятельно о бегстве врага в «свое логово Псков».

— Я спокоен за Шлиппенбаха, — сказал король. — С русскими даже неинтересно сражаться, при первом выстреле они разбегаются как зайцы.

— Наконец-то мы можем бить шведов! — вскричал царь, прочтя донесение Шереметева.

Потом долго расспрашивал участника боя Михаила Борисовича о подробностях, тут же произвел его в полковники. Приказал оповестить всю Москву о «славной виктории», палить из пушек, пускать фейерверки и за счет казны угощать народ пивом и вином, на Красной площади построить хоромы, в которых лицедеям и скоморохам представлять народу всякие художества и сцены.

А уже на следующий день в Псков поскакал Меншиков с указом государя о производстве Шереметева в фельдмаршалы и награждении героя орденом Андрея Первозванного «за великие заслуги его перед отечеством».

Прикрепив к кафтану фельдмаршала орден, Меншиков, надевая на него кавалерскую голубую ленту, заметил:

— Гордись, Борис Петрович, ты у нас третий кавалер.

— А кто первые?

— Первый — Головин, второй — гетман Мазепа Иван Степанович.

— Ну, свату, ясно, заслужил. А гетману за что?

— Ну как? Он Украину держит в узде, как на угольях сидит. Государь сказал, мол, порадовать надо.

Порадованы были и все офицеры, получившие повышение и денежные награды, солдатам досталось по одному рублю из только что отчеканенной монеты. Адъютант Савелов получил чин полковника, как-никак теперь при генерал-фельдмаршале должен обретаться.

В честь фельдмаршала и кавалера меншиковский эскорт палил из ружей вверх, а после этого было устроено застолье, на которое сошлись почти все полковники. Пили за здоровье государя, фельдмаршала, за его кавалерию. Напившись, пели, плясали. Меншиков, подпив, рассказывал о конфузии шведов на море:

— Карл послал шесть фрегатов  с повелением сжечь Архангельск и верфи тамошние . Боясь напороться на камни, шведский адмирал поймал двух рыбаков местных и заставил провести их к Новодвинской крепости. Однако те посадили флагмана на камни, а наши с берега открыли по шведам огонь. Те бежали на лодках к другим кораблям. Нашим достались фрегат и яхта . Так что и на море помаленьку начинаем.

— А как рыбаки? Ну те, что завели их на камни?

— Одному удалось бежать, но Прозоровский засадил его в тюрьму.

— В тюрьму? Героя-то. За что?

— А спроси. Говорит, мол, нарушил запрет — вышел в море. Ну, Петр Алексеевич велел не только выпустить рыбака, но и до скончания живота освободил его от тягла.

— Повезло мужику.

Пир окончился далеко за полночь, перегрузившиеся гости стали расползаться. Князь Львов давно храпел под столом. И Шереметев велел Донцову:

— Авдей, вынь князя из-под стола, отнеси на ложе.

— Слушаюсь, Борис Петрович!

— Да укрой потеплее, вишь, скрючился как цуцик.

Донцов вытащил «цуцика» из-под стола, взял на руки, как ребенка, понес в другую горницу.

— Где такого богатыря взял? — спросил Шереметева Меншиков.

— Под Нарвой нашел. И то как сказать: не то я его, а скорее он меня. Почти со дна выволок. С того времени при мне и состоит.

Шереметев, выпивший немного, был почти трезв, сам проводил Меншикова в отведенную ему горницу. И когда тот, раздевшись, сложил аккуратно одежду на лавку и залез под одеяло, фельдмаршал спросил его:

— А скажи, Александр Данилович, нельзя ли мне пушек подкинуть? Али все еще туго с имя?

— С пушками нынче легче будет, Борис Петрович.