Поэтому лабиринт она пролетела так же быстро, как остальные слои сознания, – и вдруг рухнула в бездну. Многие боялись Триана за это, видели в нем такое: бесконечную тьму, страшную, пульсирующую, способную все перемолоть и уничтожить. Одни сразу шарахались от нее, другие нервно посмеивались, утверждая, что это лишь маска, преувеличение, на самом деле он совсем не такой…

Но он был как раз такой. Эта бесконечная черная пустота действительно существовала в нем, бескрайняя, как космос. Абсолютная власть небытия, порождающая и пожирающая чудовищ. Здесь не было ничего, и это отсутствие смыслов давило на Альду, будто растворяло ее в себе, вынуждало бежать, пока еще не поздно. Триан не смог бы делать это осознанно – здесь даже у него не было власти. Нельзя контролировать собственную суть, она просто… просто существует. Поэтому Альде захотелось отступить, склониться перед этим страхом, а она сопротивлялась. Ей нужно было знать, нужно было понять, что скрывается здесь. Триан, которого она знала, не мог быть пустым.

Она задержалась в оглушающей, удушающей пустоте – а потом увидела. Белые всполохи, обрывки воспоминаний, отдельные образы. Картины серебром на черном. Голоса, прилетающие из бездны. Настолько важная часть его прошлого, что место ей нашлось только здесь, в небытие, в основе всего.

Белый свет бьет по глазам. Лампа, висящая над столом, ослепляет. Такая яркая… Такая и должна быть. Лампа над операционным столом, обеспечивающая свет без теней. Убийца теней.

Но тени все равно есть – рядом, движутся вокруг него. Он не может пошевелиться, что-то держит. Чувство металла на руках и ногах. Жесткий стол за спиной. Тело маленькое, слабое, смертное тело… Из глаз льются слезы. Не от слепящего света.

Силуэты будто танцуют вокруг него. Они куда-то спешат, а он смотрит не на них. Ему нужно увидеть что-то другое, скрытое за ними и бесконечно важное. Увидеть, протянуть руку, коснуться… Не получается и уже не получится. Металл держит надежно, белый свет забирает весь мир.

Откуда-то из недр темных танцующих силуэтов прилетают голоса. Чужие. Злые. Он не засыпает. Почему он не засыпает? Выводит из крови наркоз, как его учили выводить яд. Додумался все-таки, хитрый крысеныш! Что будем делать? Остановим? Подадим больше наркоза? Не надо. Продолжайте как есть. Но он же в сознании. Пусть будет в сознании. Он должен понимать, что делает себе хуже. Неповиновение будет наказано. Сопротивление неприемлемо.

Они хотят напугать его болью, и это почти смешно. Боль – его последнее благо. Если он защитит себя от боли, он как будто согласится на то, что с ним происходит. Он станет соучастником. Поэтому он готов принять все, даже то, что они считают невозможным, но сберечь свою последнюю волю.

Они и правда не останавливаются. Тело в белом свете белое. Скальпель чертит линию. Кровь кажется очень темной, почти черной. Боль все-таки благо, она как будто скрепляет его, не дает раствориться в танце силуэтов. Напоминает, что все реально.

Кровь льется на пол с каким-то оглушительным грохотом. Как водопад. Пахнет химией и металлом. На полу есть большой сток. В этой комнате никогда не происходит ничего хорошего. Возле стока кровь вихрится водоворотами и исходит алой пеной. Внутри появляется чувство пустоты и потери. Дальше будет хуже, приближается момент неизбежного, и он не выдерживает…

Детский голос, незнакомый, беспомощный, кричит «Не надо!». С отчаянием, на которое не способны даже потерявшие все старцы. Никто не слушает. Все продолжается.

И вот его больше нет. Его тело – боль, она стала слишком абсолютной, уволакивающей к себе и растворяющей. Превращающей плоть в болотную воду. Но это не так уж важно. Потеря больше, чем страдание тела. Его больше нет как отдельного «я». Темнота поселилась в нем и все забрала. Он рассыпался, распался, и нет уже смысла ни в чем.