Большая собака мощными прыжками слетела вниз с горы по грязному склону; вырвавшись из долгого заключения в комнатах, она бурно выражала свою радость, затем остановилась перед Эльмгорстом и собиралась с обычной любезностью оскалить зубы, но вдруг внимание ее отвлеклось: умный Грейф тотчас заметил какие-то перемены. Он с беспокойством вытянул морду, и, нюхая воздух, заглянул в пропасть, потом посмотрел на противоположную сторону ущелья и, точно спрашивая, что случилось, обратил свои выразительные глаза на инженера.

До сих пор Вольфганг сохранял самообладание, но при этом пустяке, при немом вопросе животного, не выдержал. Он закрыл глаза руками, и жгучие слезы, первые со времен его детства, заструились по его щекам.

Вдруг он услышал свое имя, произнесенное тихим голосом, которого он никогда еще не слышал, но который в то же время был ему так знаком:

— Вольфганг!

Он обернулся, быстрым движением стирая со щек изменнические следы слез. С усилием овладев собой, он пошел навстречу девушке в темном дождевом плаще, с черным кружевным платком на белокурых волосах, которая остановилась в нескольких шагах от него, как будто не смея подойти ближе.

— Вы здесь, Эрна? — торопливо спросил он. — После такой ужасной ночи?

— Да, ночь была ужасной! — сказала она с тяжелым вздохом. — Вы получили известие о смерти дяди?

— Два часа тому назад. Я не имел больше права находиться у его смертного ложа, и мое присутствие было бы, пожалуй, неприятно ему, поэтому я оставался вдали. Как переносит горе Алиса?

— Сейчас она безутешна, но с нею доктор Рейнсфельд.

— В таком случае она справится. Они любят друг друга, а когда рядом любимый человек, поддерживающий и утешающий, можно перенести все, даже самое тяжелое в жизни.

В словах Эльмгорста слышалась глубокая печаль. Эрна не ответила, но медленно подошла ближе и остановилась возле него. Лицо его, однако, еще сильнее омрачилось.

— Я знаю, зачем вы пришли: вы хотите сказать мне слово утешения, участия? Зачем? Проклятие, которое произнес ваш отец, умирая, сделало свое: старое родовое гнездо Тургау отмщено, и, мне кажется, барон был бы доволен, если бы видел эту страшную ночь.

— Неужели вы, в самом деле, приписываете такую силу словам, вырвавшимся под влиянием отчаяния и предчувствия близкой смерти? — с упреком спросила Эрна. — С каких пор вы стали суеверны?

— С тех пор как моя вера в собственные силы погребена там, — указал Вольфганг на ущелье. — Оставьте меня, Эрна! Зачем мне участие, поданное в виде милостыни? Вы должны были тайком прокрасться сюда, и, может быть, ваш жених еще заставит вас поплатиться за это. Я не нуждаюсь в сострадании даже от вас.

Эльмгорст отвернулся с раздражением удрученного несчастьем человека и поднял взор на Волькенштейн, вершина которого просвечивала сквозь облака. Одна она как будто собиралась сбросить с себя сегодня покровы, тогда как все остальные горы тонули в тумане.

— Я пришла не тайком и не подаю вам милостыни, — проговорила Эрна. — Эрнст знает, что я пошла к вам, и дал мне к вам поручение.

— Эрнст Вальтенберг — мне?

— Вам, Вольфганг! Он велел сказать, что освобождает вас от данного слова и берет назад свой вызов.

Эльмгорст мрачно сдвинул брови, и на его губах появилось почти презрительное выражение.

— И он сказал об этом вам? Весьма деликатно с его стороны! У мужчин принято считать такие вещи тайной. Я принял его условия, но этот акт великодушия не могу принять — теперь менее чем когда-либо!

— А между тем вы первый дали ему пример великодушия. Он знает, чья рука отвела гибель, которая ему грозила, и я тоже знаю.

— Я не дам погибнуть никому, даже врагу, если в моей власти спасти его, — холодно возразил Вольфганг.