— Завтра я еду в Оберштейн. Закажите экипаж.

— В Оберштейн? Разве вы намерены предпринять экскурсию в горы?

— Да, я хочу отправиться на Волькенштейн.

— На… то есть только до стены уступа?

— Нет, на вершину.

— Теперь? В это время года? Это невозможно, господин Вальтенберг. И ведь вы знаете, что вершина вообще недоступна.

— Именно потому она меня и манит. Я собственно ради этого остался в Гейльборне, но в такой туман ничего нельзя было предпринять. Позаботьтесь нанять двух надежных проводников.

— Вы не найдете проводников для такой экскурсии, — серьезно возразил Гронау.

— Почему? Уж не из-за старой ли детской сказки? Предложите им большую плату: это верное средство против суеверия.

— Очень может быть, но здесь оно может и не подействовать, потому что старая детская сказка имеет весьма реальную подкладку, мы это видели. В памяти горцев еще слишком свежо бедствие, причиненное лавиной.

— Да, она многое уничтожила, очень многое, — медленно и задумчиво проговорил Эрнст, не сводя взора с гор.

— А потому оставьте на сей раз Волькенштейн в покое, — продолжал Гронау. — Снег представляет теперь самые неблагоприятные условия для восхождения, а погода не продержится — за это я вам ручаюсь. Нам не следует предпринимать восхождение теперь.

Эрнст только пожал плечами в ответ на его доводы.

— Ведь я еще не приглашал вас с собой, Гронау. Оставайтесь, если боитесь.

— Мы, кажется, выдержали вместе столько опасностей, господин Вальтенберг, что вы могли бы и не сомневаться в моей храбрости. Я пойду с вами до границ возможного, но боюсь, что вы пойдете дальше, а вы не в таком настроении, чтобы хладнокровно встретить опасность.

— Вы ошибаетесь, я в превосходнейшем настроении и хочу идти. С проводниками или без них — все равно, в крайнем случае, я пойду один.

Гронау был знаком этот тон, и он знал по опыту, что тут ничего не поделаешь, тем не менее, решился на последнюю попытку. Он знал, что вызовет бурю, если коснется этого пункта, но все-таки рискнул попробовать.

— Вспомните свое обещание, — проговорил он вполголоса. — Вы дали слово баронессе Тургау не ходить на Волькенштейн.

Эрнст вздрогнул: его бледность и угрожающее выражение, с которым он порывисто обернулся, показывали, что его рана еще кровоточила. Но это длилось лишь несколько мгновений, и он снова замкнулся в ледяном, неприступном спокойствии, делавшем всякие дальнейшие просьбы и уговоры невозможными.

— Обстоятельства, при которых я дал слово, больше не существуют, вы это знаете, Гронау, — холодно сказал он. — Кстати, я не желаю, чтобы вы упоминали о них в моем присутствии, раз навсегда прошу вас об этом. — Он повернулся и пошел в свою комнату, но на пороге остановился. — Так закажите экипаж в Оберштейн на завтра, восемь утра.

26

На снежном поле, расстилающемся на высоком уступе Волькенштейна, расположилась маленькая группа смельчаков, которые в самом деле предприняли восхождение и почти выполнили свою задачу. Это были двое проводников, сильные, закаленные люди, и Гронау; сложив канаты, кирки и прочие вспомогательные средства для восхождения на горы, они сделали здесь привал. Очевидно, на продолжительное время.

Вчера они вышли из Оберштейна и добрались до скал, где нашли кое-какую защиту на ночь, а с рассветом пустились в путь наверх, на уступ, который считался до сих пор недосягаемым. Они взошли на него с неописуемым трудом, с несказанным напряжением сил и с полным презрением к опасности, грозившей им на каждом шагу, но все-таки взошли первые.

Впрочем, это сознание было их единственной наградой за смелость, потому что погода, довольно ясная вчера и еще сегодня утром, в последние часы начала меняться, густой туман заволакивал долины, скрывая их от взора, а от окрестных гор были видны только верхушки.