— Не смейте судить моих родителей, — сказала Тэмсин свирепо, — позвольте вам заметить, лорд Сент-Саймон, что вы, с вашей болтовней о приличиях и порядочности, о святости и добродетели, не способны понять глубины любви, которая не нуждается в санкции общества и признании ее законности.

Она побледнела от гнева, но в глазах было нечто большее, чем гнев, глаза эти были огромными и бездонными, как лиловое море. Она отвернулась, и теперь в ее голосе слышалась горечь.

— Вам кажется странным, что можно полюбить женщину ради нее самой, верно? Вы и представить не можете, что можно полюбить кого-нибудь, кто не соответствует вашим представлениям о правилах приличия!

Прежде чем он собрался ответить, Тэмсин выскочила из комнаты. Он увидел только вихрем взметнувшиеся юбки и услышал, как хлопнула дверь. Джулиан в задумчивости не сводил глаз с закрытой двери. Что за монолог? Почему она так на него набросилась? Может быть, он слишком резко отозвался о Сесили и Эль Бароне, но ему показалось, что в ее гневе было нечто личное. Откуда это взялось? И разговоры о любви… Какое ей дело до того, кого и как он любил?

В ее голосе слышались слезы. Он прочел в ее глазах не только гнев, но и боль и понял, что перешел невидимую черту. Он не имел права нападать на ее родителей.

Сент-Саймон провел рукой по волосам, лишь теперь сознавая, что вел себя так от страха перед собственной слабостью, которая появлялась каждый раз, когда она была рядом. Он не мог бы устоять, даже если бы за стеной была Люси.

Он взглянул в окно и увидел Тэмсин, бегущую через лужайку к бухте. Она бежала босиком, придерживая юбки, чтобы не запутаться в них. Волосы сверкали на солнце. Он никогда не встречал подобной женщины. И не встретит, даже если доживет до мафусаиловых лет[25]. Такой, как она, больше не существует. Нигде, ни в одной из четырех сторон света.

Тэмсин спустилась вниз, к бухте, по поросшему цветами склону. Она понимала, что бежит от чего-то, в чем сама себе не хотела признаваться, с чем не хотела смириться. Но вот она достигла небольшого песчаного пляжа, и ее босые ноги погрузились в мягкий белый песок. Бежать было больше некуда, она вздохнула и медленно направилась по покрытому рябью мелководью к краю отмели. Ласковые волны поглаживали ее ноги, а вода была нагрета солнцем.

Она отпустила руки, придерживающие подол, и юбка коснулась песка, мелкие волны промочили тонкую ткань платья, пока она шла по берегу. Что случилось? Слова полились из нее, будто сняли крышку с кипящего котла. Она защищала родителей. Это неудивительно, она не могла поступить иначе. Но все остальное, что она говорила о любви? Какое для нее имело значение, что чопорный, надменный, весь, как в латы, закованный в правила приличия английский лорд представлял свое будущее только с ровней? Для нее, дочери Сесили и Эль Барона?

Как только она расправится с Седриком Пенхэлланом, вернется назад, в Испанию. Лорд Сент-Саймон был ей полезен. Она в нем нуждалась. А когда все кончится и он поймет, что она его просто использовала, он, вероятно, так разъярится, что захочет разорвать ее на куски. И она не станет его за это осуждать.

Помрачнев от такой перспективы, Тэмсин остановилась и огляделась, стараясь проникнуться красотой мягко очерченной бухты, открывавшегося взору пространства моря и сверкающего синего неба. Она подняла глаза к вершине утеса, и сердце ее упало. На фоне неба вырисовывались фигуры двоих всадников — это были те же люди, которых она недавно видела.

Незнакомцы наблюдали за ней. Она почувствовала какую-то угрозу, от которой мурашки поползли вдоль хребта. Тэмсин повернулась, ополоснула ноги и направилась к дому. Кайма ее юбки и голые ступни были заляпаны мокрым песком.

Из-за угла появился Габриэль, как раз когда она брела через лужайку. Заметив ее столь не подобающий для воспитанницы Сент-Саймона вид, он поднял брови и со смехом сказал:

— Ох, малышка, надеюсь, сегодня не появятся гости и не увидят тебя такой.