Я думал, что совсем отдаю концы, как вдруг машина резко затормозила, парни, не удержавшись, кучей повалились вперед, прямо на меня. Дверь открылась, в нее просунулись два дула помповых ружей.

— Ну ладно! Хватит! Все по местам! — раздался резкий окрик сержанта. Он внимательно оглядел всех и скомандовал, указав на меня ружьем: — Ты!

— Что я? — едва подал я голос, вытирая кровь, сочившуюся из разбитого рта.

— Выходи! Да пошевеливайся!

Я выбрался из груды тел и торопливо пополз к двери. Менты помогли мне выбраться и захлопнули дверь. Затем поволокли меня к кабине, усадили между собой, и воронок покатил дальше.

— Ну как чувствуешь себя? — хрипло спросил сержант.

— Великолепно. Эти сволочи едва меня не убили.

— Ну, до этого никак не дошло бы.

— А я уж начал было сомневаться, когда чуть концы не отдал. В любом случае, спасибо вам.

— А нам-то за что? Это следователь Шевченко нас надоумил. Он знал, что они постараются на тебе отыграться, и сказал: пусть поддадут ему как следует, это станет ему хорошим уроком на будущее.

— Вот спасибо. Уроки я усваиваю быстро.

— Ну и ладушки, — злорадно ухмыльнулся сержант. — Считай, что уроки только начались.

10

Я делаю эти заметки не у себя дома, а в тюремной камере в подвалах Петровки, 38. Черный рынок орденов и медалей дал мне достаточно материала для очерка и позволил набраться разных впечатлений. Сцены облавы, арест оживят очерк, сделают его более интересным — разумеется, если меня выпустят отсюда и я смогу его написать. Шевченко решил не сажать меня вместе с торгашами, у меня персональная камера. Битых четыре часа просидел я в этой сырой и вонючей камере, похожей, скорее, на хлев для свиней, промерз до костей, когда охранник впихнул еще одного арестованного. Лысый, толстый, с густой бородой, он сильно смахивал на беглого монаха. Смахнув пыль со скамьи полой пальто и оглядевшись, он сердито глянул на меня и спросил:

— Ну а тебя-то за что загребли?

— Да попал в облаву вместе с торговцами орденами.

— А-а, так ты, стало быть, с черного рынка.

— Нет, вообще-то, я свободный журналист, но случайно в неудачное время оказался не в том месте. А тебя за что?

— За мясо.

— Спекулировал, что ли?

— Ага, спекулировал. Купил в Смоленске по дешевке, а в Москве продавал с приличным наваром.

— И тебя за это арестовали? По-моему, ты обыкновенный предприимчивый торговец.

— А это ты им расскажи.

— И расскажу.

— Вообще-то, я инженер.

— Инженер? Вот как? Да вы совсем не похожи на инженера, — сказал я по-английски, прибегнув к старой привычке, приобретенной за годы заключения.

Там мы всегда проверяли так новых сокамерников, выявляя «подсадных уток»; большинство политических заключенных говорили немного по-английски, а информаторы КГБ были, как правило, темными тупицами. Какие там иностранные языки! Такой нехитрой уловкой удалось выявить нескольких стукачей, пока нас не засек один из тюремщиков и не стал подсаживать своих людей, знающих английский, чтобы следить за нами. Мы говорили по-английски, когда хотели, чтобы охранники не поняли нас. А иногда просто болтали, скажем, о погоде, чтобы подразнить охрану.

— И что вы кончали? Где защищали диплом? — спросил я далее.

— Не один, а целых два, — тоже по-английски ответил незадачливый спекулянт мяса с какой-то гордостью и даже вызовом.