Была и Алла, приглашённая Софией. Выпившая изрядно, она повесилась ко мне на грудь и бормотала что-то про то, что «Самира уехала, теперь я одна у тебя осталась», но была вовремя загружена на такси и отправлена домой.

Ближе к полуночи народ начал расходиться. Я, уставший от шума и веселья, прошагал по пыльной дороге полкилометра в сторону своего нового участка.

Ворота были открыты, рядом с ними стояла машина — серебристая, достаточно просторная, но невзрачная, слегка угловатая. Что-то стрельнуло глубоко в груди, когда я увидел угловатые обводы и прочитал марку: «Заря-99».

Приоткрыв ворота, я шагнул внутрь. В свете уличных фонарей, светивших поверх забора на косогор, виднелась фигура.

Гость обернулся.

Признаться, я уже начал забывать, как он выглядит, и представлял его немного не так. Ростом чуть ниже меня, заметно плечистей, в сером лёгком пиджаке, с залысинами и в очках.

— Папа! — вскрикнул я и бросился навстречу.

Он сделал несколько шагов ко мне и сказал тихо:

— Ну, вот и встретились.

А затем в свете фонарей сверкнул ствол пистолета, направленного мне в голову.

— Говори, тварь, — сказал отец. — Зачем ты захватила тело моего сына.

Глава 9

Пистолет отца, как и мой, был матрицированным. Только если мой метко стрелял и особым образом отклонял пули в нужном направлении, то отцовский действовал иначе — он прямо-таки парализовал волю цели.

Или это был не пистолет? Или это что-то внутри меня пробудилось, застряло и заставило замереть. Мои мышцы одеревенели, я безвольно смотрел на дуло в полутора метрах от меня, и, с трудом ворочая языком, начал говорить.

Говорить правду — потому что её было говорить легче всего.

— Ты мой папа. Всегда был такой же отец. Я прожил две сотни жизней Циммера Эльдара Матвеевича. Всегда был Матвеевичем. Хотя иногда у тебя было другое отчество. Миры были другие. Редко когда Империя. Иногда республика. Иногда — Союз Советских Социалистических Республик. Иногда — Конфедерация Евразия. Иногда… Я твой сын. Я терял тебя сотни раз…

Только тогда я заметил, что ствол отца дрожит.

— Довольно. Я не верю тебе.

— Как… как ты узнал…

— По разговорам. Ещё до того, как об этом сказали Елизавета и Демофонт. Ты совсем другой. Добил последний наш разговор — фраза про крепостных и деда. Мой отец Генрих был одним из самых жестоких помещиков, которых я видел. Он был осуждён и лишён наград за то, что по неосторожности убил крепостного. Только то, что он герой войны, спасло от ссылки… Я рос таким же, пока в двадцать лет не понял, что… чёрт, я всё это тебе рассказывал с самого детства.

— Я забыл. Многое забыл, да, забыл наше с тобой прошлое, забыл детство. Я обманывал тебя про дневник… Но мой реципиент… моё тело, местный Циммер — он остался таким, каким ты его пытался воспитать. Смелым, дерзким, пусть и за маской неуверенности.

— Чёрт с ним… с сыном, — продолжал отец. — Допустим, я признаю, что ты — мой сын. Допустим… Но ты зачем-то пришёл в этот мир. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что чужаки приходят в мир не с добрыми целями… Не приближайся!

Незаметно для себя я сделал несколько шагов вперёд.