И тут весь стол прыснул со смеху. Да так громко, что окружающим стало непонятно, поминки ли это по Тарье, или свадьба какая-то. Но так уж заведено у поволжских финнов, что поминки и свадьба суть одно и то же – переход в новую реальность.

А на танцполе в это время раздухарившиеся и распоясавшиеся Атти и Батти тоже переходили то ли в новое качество, то ли в иную реальность.

Все радуются и хохочут, кроме, пожалуй, Папайи. Папайя сегодня держится так величественно и независимо, будто Авокадо она знать не знает. Время от времени она бросает заинтересованные взгляды в сторону других мужчин. Недавно Папайя написала то ли длинное стихотворение, то ли короткую поэму. И за это первое творение ее уже прозвали в определенных кругах «богиней поэзии». По крайней мере, Гуафа Йоханнович уже намекнул, что она «вот-вот богиня».

«Уж лучше бы она была богиней салатов, – с болью глядит на нее Авокадо. – Сидела бы тогда дома и встречала меня после поэтических вечеров, а не шлялась бы со мной по кабакам».

Чем ближе утро, тем больше Авокадо хочется жрать, а денег нет ни на бутерброд, ни даже на захудалый салатик. «Пусть так, – утешает себя Авокадо, – пусть нет ни гроша, зато мои стихи стоят куда как больше, чем всё, что написали Гуафа Йоханнович и Папайя».

Папайя тоже уже подумывает, что ей как богине поэзии не соответствует статус Авокадо. Краем уха она прислушивается к тому, что за соседним столом Топпи рассказывает о поездке в Турцию.

– Там есть такой город… – говорит Топпи, который каждый раз стремится попасть не в Верхний Хутор, а на какой-нибудь далекий солнечный пляж…

Сама Папайя ради поддержания загадочного имиджа мечтает побывать в Патайе, но про Турцию тоже послушать можно.

– Так, в этом городе, – продолжает Топпи, – библиотека соединена с туалетом. Идешь в туалет, и сразу становится ясно, что ты ел на обед или что ты читал. Киви или какое-нибудь другое солнце финской поэзии. Потому что из туалета порой доносятся такие звуки, будто там трясут маракуйю.

– Не маракуйю, а маракасы! – поправляет его Папайя, потому что Маракуйя – это ее соперница в борьбе за высокое звание богини на поэтическом Олимпе, и она знать о ней ничего не желает. А «Маракасы» – это как раз та поэма, за которую ее в поэтической студии и нарекли «подающей надежды богиней».

В общем, Папайя слышать ничего не хочет о Маракуйе, я же, наоборот, стараюсь ничего не упустить.

Тот вечер я просидел у барной стойки, наблюдая за танцполом и столиками. Бывал я, надо сказать, в «Спасательной шлюпке» и раньше, и позже. Порой до меня долетали отдельные обрывки фраз. Я слышал, как одна женщина, Кайса, вроде бы говорила другой, возможно, Ванни: «Не хочу быть подружкой бабушки. Еще чего! Что я, такая старая?»

«Все женщины в наше время хотят выглядеть четырнадцатилетними. Просто культ молодости», – думал я, слушая, как тридцатилетняя Хилья спрашивает Вилью:

– Ты не помнишь, мы уже кушали сегодня?

– А у тебя что, уже голодные обмороки?