Я записал в журнале всё, что произошло на Антигуа, добавил несколько строк про баркас, захваченный без меня, а потом просто сидел, пожёвывая кончик пера, в общем, ночь провёл довольно скучную и тоскливую. Было немного тревожно ожидать утра и встречи с английским капером, но в целом я понимал, что у нас есть все шансы застать его врасплох и победить.

Значит, надо прийти на Грейт Берд незамеченными, тайком от Гилберта, благо, островок был хоть и небольшой, но всё-таки имел два удобных пляжа. Гилберт должен будет ждать нас на северном, а мы можем подойти к южному и пройти к нему по суше. Я развернул карту Наветренных островов, на котором островок был нарисован крохотным пятном рядом с большой кляксой Антигуа. Более подробной карты у нас не было, но даже на такой было понятно, что Грейт Берд достаточно большой, чтобы подойти к нему, не привлекая внимания.

Так или иначе, нам всё равно придётся положиться на волю случая. Надеяться, что «Поцелуй Фортуны», несмотря на громкое название, окажется менее везучим, чем «Орион», который был просто легендарным охотником. Добыча от него уж точно не ускользнёт.

Глава 46

Утром, к рассвету, мы обогнули Антигуа и вышли к россыпи мелких островков, любой из которых мог оказаться тем самым Грейт Бердом. Для навигации не самое приятное место, не только потому что десятки островов, похожих друг на друга как близнецы, раскинулись на здешних отмелях, так ещё и потому что путь могли перегородить внезапные гряды рифов, незаметных издалека. Опять пришлось ставить матроса с лотом, а Андре-Луи отправлять наверх, на мачту, высматривать другие корабли.

Я снова вышел на палубу, щурясь от косых солнечных лучей. Хотелось спать, я снова сбил себе режим, и меня теперь раздражало абсолютно всё, на что падал мой взор. Пятна на белых парусах, постиранные рубахи, развешанные где только можно, затоптанная палуба, кое-где даже со следами табачных плевков, пушка, не накрытая чехлом. Вчера я как-то не обратил внимания на это в темноте, а теперь заметил со всей ясностью.

— Господа, какого хрена? — произнёс я.

Меня не было всего сутки, чуть больше, а флибустьеры уже успели расслабиться. Кот из дому — мыши в пляс.

— Что такое, кэп? — спросил Ланге, наш новый канонир.

— Вы же артиллерист, герр Ланге! Какого хрена пушка раздета? — хмыкнул я.

Ланге обернулся, увидел валяющийся чехол, пушку, возле которой никого не было, нахмурился.

— На палубе свинарник, грязь, — добавил я, чувствуя, что начинаю закипать. — А если вдруг абордаж, кто-нибудь побежит с багром или саблей, поскользнётся на этой грязи? Даю вам час времени, господа.

Матросы понуро глядели на меня, но перечить никто не смел.

— Приступайте, дьявол вас раздери, пушку накрыть, палубу вымыть! — приказал я, и только тогда флибустьеры зашевелились.

— Это мы вчера, получается, по баркасу палили, — почесал голову канонир.

— Я так и понял, Герард, — процедил я. — Но могли бы и убрать за собой.

— Забыли... — вздохнул голландец.

Я не ответил, посмотрел только, как моряки достают щётки и вёдра, поливают палубу забортной водой. Расслабились, распустились, да уж. Я вдруг подумал, что команда снова запитает на меня злобу за такое обращение, но понял, что лучше уж строгость и жёсткость, чем панибратство и распущенность. Мягкого и пушистого капитана сковырнут гораздо быстрее, главное, не перегнуть палку, чтобы жёсткость не переросла в жестокость.

Чайки кружили над водой, над кораблём, своими воплями раздражая меня ещё больше. Души погибших моряков, как же. Жадные, крикливые, жестокие. Чем-то, конечно, похоже на моряков, но всё-таки мне казалось это очередным глупым поверьем. Хотелось пристрелить одну, чтобы все остальные разлетелись и удрали подальше от шхуны, но вот этого местные точно не поймут.