Первый ряд в центральной ложе, лучшие места в театре.

На велосипеде или на машине от нашего сельского домика в Джоголи можно было быстро добраться во Флоренцию через Порта Романа — южный въезд в старый город.

Порта Романа открывали лабиринт кривых, как норы, улиц и средневековых зданий, составлявших Олтрарно, самую сохранную часть старого города.

Исследуя ее, я часто видел странную фигуру, совершающую послеполуденную прогулку по узким средневековым улочкам. Это была крошечная древняя старушка, худая, как тростинка, и с ног до головы завернутая в меха и бриллианты, нарумяненная, с губами, красными как коралл, в старомодной шляпке с жемчужинами на вуалетке, уверенно ступающая на высоких каблуках по ненадежной мостовой, не глядя по сторонам, и приветствующая знакомых чуть заметным движением век. Мне сказали, что это — маркиза фрескобальди, из старинной флорентийской семьи, владеющей половиной Олтрарно, а заодно и большой частью Тосканы — семьи, которая финансировала крестовые походы и дала миру великого композитора.

Кристина часто бегала по кривым средневековым улочкам, а как-то раз остановилась полюбоваться одним из величайших дворцов Флоренции — паллацо Каппони, принадлежащим еще одному благородному роду района Олтрарно — и одной из знатнейших семей Италии. Ржаво-красный неоклассический фасад дворца тянется на сотни футов вдоль набережной Арно, а мрачные каменноликие средневековые задние стены выходят на виа де'Барди, улицу Поэтов. Пока она глазела на великолепные ворота палаццо, с ней завязала разговор проходившая мимо англичанка. Она сказала, что работает на семью Каппони и, услышав, что я хочу написать книгу о Мазаччо, дала Кристине свою карточку, посоветовав встретиться с графом Никколо Каппони, знатоком флорентийской истории.

— Он, знаете ли, вполне доступен, — сказала она.

Кристина принесла карточку домой и отдала мне. Я отложил ее, полагая, что ни при каких обстоятельствах не могу запросто соваться в самую знаменитую и безупречно аристократичную семью Флоренции, как бы «доступна» она ни была.

Домишко, который мы сняли в Джоголи, стоял высоко на склоне холма в тени кипарисов и зонтичных сосен. Я превратил дальнюю спальню в рабочий кабинет, где собирался писать свой роман. Единственное окно смотрело вдоль трех кипарисов, поверх соседской крыши из красной черепицы, на зеленые холмы Тосканы.

В сердце земель Монстра.

Несколько недель после того, как я услышал от Специ историю Флорентийского Монстра, у меня из головы не шло преступление, случившееся у самого нашего порога. В один осенний день, после мучительной борьбы с романом о Мазаччо, я вышел из дома и поднялся через рощу к травянистой лужайке, чтобы своими глазами взглянуть на это место. С красивой лужайки открывался широкий вид на флорентийские холмы, тянущиеся к невысоким горам на юге. Хрусткий осенний воздух дохнул растертыми листьями мяты и горелой травой. Иные утверждают, что зло навсегда остается в подобных местах, как зловещая зараза, но я не ощущал ничего подобного. Это место было вне добра и зла. Я постоял там, тщетно стараясь обрести проблеск понимания, и поймал себя на том, что помимо воли мысленно вое произвожу обстановку после преступления: представляю, как стоял «фольксваген», слышу бесконечно звучащую запись мелодии из «Бегущего по лезвию бритвы», вплетающуюся в ужас убийства.

Я перевел дыхание. Внизу, в соседском винограднике собирали виноград, и я видел, как люди проходят между рядами лоз, складывая гроздья в моторные трехколесные тележки. Я закрыл глаза и услышал голоса местности: крик петуха, далекий звон церковных колоколов, лай собаки, зов невидимой женщины, собирающей своих детей.

История Флорентийского Монстра проникала в меня.

Глава 31

Мы со Специ подружились. Примерно через три месяца после нашего знакомства я, не будучи в силах стряхнуть с себя воспоминания об истории Монстра, предложил ему написать совместную статью о Монстре Флоренции для американского журнала.