— Обычно — это язык любви, — напомнила ему Флер.

Он покачал головой.

— Серьезное заблуждение. Французский язык годится для повара или дипломата, но никогда для возлюбленной или любовника.

— Почему вы так считаете, сэр?

— Потому что, мадемуазель, язык любви должен быть прямым и искренним, а ни того ни другого не добьешься на изящном французском. Поэтому он удобен поварам и дипломатам — и тем и другим приходится лгать во имя своей профессии.

— Мне кажется, с вами небезопасно поддерживать знакомство, — рассмеялась Флер. — Еще немного такой беседы, и я, того и гляди, лишусь всех своих убеждений!

Улыбнувшись, молодой человек надел фуражку.

— В таком случае я удаляюсь, мадемуазель, будучи убежденным, что на таком маленьком суденышке мы непременно встретимся снова.

Флер, поклонившись, всем видом дала понять, что не имеет ничего против такой перспективы. Незнакомец произвел на нее благоприятное впечатление — настоящий джентльмен, и ей понравился тот вздор, который он нес перед ней.

— Да, — продолжал он, — если я не ошибаюсь, нас всех сегодня вечером приглашает на обед губернатор. Это — удивительно общительный человек, и у него — превосходный повар, знаменитый на всю Эстлянию, точно вам говорю. Если мы встретимся под его крышей, вам трудно будет скрыть от всех наше знакомство.

— Вы забыли об одном, сэр, — ответила Флер с серьезным видом. — Мы не представлены друг другу, поэтому о каком знакомстве может идти речь?

— Ах, сейчас я все исправлю. Знаете, на корабле представиться — целая канитель.

Сдернув с головы фуражку, он отвесил ей низкий поклон. Выпрямившись, незнакомец с невероятным достоинством принял позу великого визиря.

— Петр Николаевич Карев просит вашего соизволения покинуть вас, мадемуазель. До скорой встречи!

После его ухода Флер несколько секунд не могла понять, уж не ослышалась ли она, не придумала ли всю эту сцену. Да нет же, убеждала она себя, он все именно так и сказал. И вдруг она вспомнила, что его лицо на какое-то мгновение показалось ей знакомым. Он не был похож на своего брата. Между ними было лишь семейное сходство в чертах лица. Но если Карев-старший отличался поразительной красотой, то его младший брат был просто приятным человеком, которого трудно точно описать.

У нее не было времени как следует поразмышлять над странным совпадением, над этой неожиданной встречей, так как Ричард все время домогался ее внимания. Пассажиры заметно оживились — судно входило в порт. Лоцман, умело маневрируя, подвел пароход к пирсу. Все сразу почувствовали острые запахи бухты.

По трапу потек ручеек представителей карантинной службы и таможенников. Они суетливо то поднимались по трапу, то спускались с него, сталкиваясь и мешая друг другу.

Флер полагалось проявить хотя бы видимость интереса к происходящему вокруг. Но в конце концов она была вынуждена признаться себе, что весь этот шум, суета, яркость солнечного света, отражающегося от поверхности воды, вызывали у нее лишь головную боль, и она поспешила вниз, в свою каюту.

Карев! Одно только упоминание этого имени будоражило в ней те чувства, которые, как считала Флер, она похоронила в себе навсегда. Больше года она старалась не думать о нем, считая, что наконец преодолела опасную болезнь. Но нечаянная встреча с его братом продемонстрировала, что, несмотря на все старания показать окружающим свое безразличие к Кареву-старшему, ее чувства к нему не изменились.

Ее охватило душевное смятение. Одна в каюте, Флер присела на край постели, и все звуки, доносившиеся со стороны порта, стихли, и на нее нахлынули воспоминания двухлетней давности, когда она в последний раз видела его.