Флер вернулась к письму.

«…Скоро большинство состоятельных людей уедет на лето в свои сельские поместья, поэтому сейчас все спешат, один званый обед следует за другим, один бал сменяет другой.

Нас пригласили на бал к Каревым, и мы все возбуждены до крайности и сгораем от нетерпения поскорее увидеть прекрасный дворец, так как это весьма примечательное здание в Петербурге, одна из его достопримечательностей.

Мадам Полоцкая долго пребывала в сомнении, не зная, прилично ли принимать предложения от холостяка, но граф Петр заверил ее, что на балу будет присутствовать хозяйка — их старшая сестра Мария Васильевна. Я была сильно удивлена, что у него вдруг неожиданно объявилась сестра, о которой никогда не упоминал в наших разговорах ни младший, ни старший братья Каревы. Но, судя по всему, речь идет о сводной сестре, дочери их матери от первого брака. Она значительно старше его и, похоже, он не поддерживает особо тесных с ней отношений.

Когда нам прислали приглашения, я ужасно разволновалась, предстоящий бал несомненно станет самым грандиозным событием за время моего пребывания в России.

Я боялась совершить там какую-нибудь оплошность и опозориться. Но старая нянька Милочки, ставшая теперь ее горничной, успокоила меня. „Нечего беспокоиться, барышня, — сказала она, — не забывайте, вы были представлены самой королеве Англии“, — и ее слова развеяли мои страхи. Горничная Катя сшила мне великолепное платье. Здесь не принято пользоваться услугами портных, так как считается, что весь гардероб молодой леди должна шить ее горничная — от корсетов до шляпок…»

Флер задумалась. Нет, она не боялась встречи с Каревым-старшим, так как Петр сообщил, кроме всего прочего, что брат всю зиму провел в Москве, а оттуда собирался прямиком направиться в свое имение, расположенное возле Киришей, даже не заглядывая в Петербург.

Но на душе у нее все равно было неспокойно. Она войдет в его дом, где он вырос в кругу семьи и куда привез молодую жену. Флер боялась неожиданных чувств, которые могли застигнуть ее врасплох. Эти мысли заставили ее взглянуть на графа Петра несколько с другой стороны: Карев мог быть русским вариантом щеголя с Бонд-стрит, но он выходец из знатной петербургской семьи, сын человека, бывшего когда-то любимым министром царя всей Руси. По английским меркам размеры его состояния даже трудно себе представить, к тому же он был воспитан в таком большом дворце, что никто в нем так и не смог пересчитать количество комнат.

И так как Флер прежде недооценила, к своему несчастью, социальное положение Карева-старшего, теперь возникала опасность повторения того же, только в отношении младшего брата.

Разумеется, в данном случае ни о какой любви к Петру Николаевичу не могло быть и речи, но…

Она услыхала, как кто-то вошел в ее комнату. По легким, мелким шажкам Флер сразу догадалась, кто это, еще до того, как посетительница, поцарапав ноготком по ширме, порывисто зашептала:

— Флерушка! Вы не спите?

Она отложила в сторону перо.

— Нет, прошу вас.

Перед ней появилась босоногая Милочка, а за ней, как всегда, прибежали две собачки. На девушке была ночная рубашка, а поверх нее пеньюар. Голову же украшал кружевной чепец.

— Мне захотелось поговорить с вами. Вы не хотите спать?

— Ни капельки. Забирайтесь на кровать и спрячьте ноги под одеяло, они, наверное, совсем замерзли.

— Я забыла свои комнатные туфли. Но ногам все равно тепло.

Милочка залезла на кровать, завернулась в одеяло и уселась, обхватив колени руками. Собачонки устроились на полу. Они лежали, помахивая хвостами, и с мольбой смотрели на хозяйку. Обычно собаки спали в одной кровати с Милочкой, но Флер находила этот обычай варварским, кроме того, ей не нравилась собачья шерсть на простынях, и она наотрез отказалась пускать их в свою постель.