— Вы получали от него какие-нибудь весточки?

— Переписка, конечно, была запрещена. Через год мы узнали, что он умер. И это все. Нам так и не сообщили, как это случилось, но мне кажется, что брат просто зачах. Он всегда был похож на золотое солнце в центре своего мироздания. Он не мог жить в опале, не мог жить без любви. На следующий день после получения этого известия, с папой случился удар. — Мускулы у него на лице задрожали и он закусил губы. — Но отец не сразу умер. Он прожил еще два года, но второй удар оказался роковым. Ах, как жестоко! Как жестоко!

— Мне очень жаль, — произнесла Флер, понимая, что не в силах помочь ему. Ей хотелось утешить графа, но что она могла ему сказать, что сделать перед наплывом таких воспоминаний? Он посмотрел на нее, и в его посеревших глазах промелькнуло что-то вроде слабой улыбки. Невольно она коснулась рукой его руки, и он взял ее, словно принимая от нее дар. Пальцы их переплелись.

— Эй, Флер! Послушайте, сэр! Неужели вы не слышали наших криков? Мы нашли шляпку. Скачите сюда поскорее!

Звонкий голос Ричарда словно прорвал тонкую, окутавшую их паутину. Оберон, которого так грубо разбудили, кинулся в сторону. Флер смущенно убрала руку, а Карев, пытаясь успокоить засуетившуюся лошадь, вновь принял прежний, знакомый для окружающих вид. Он поехал вперед, громко спросив у молодых людей:

— Вы уверены, что это ее шляпка?

— О чем вы говорите, сэр, неужели вы считаете, что в этих местах валяется куча женских головных уборов? — ответил Ричард с уморительной серьезностью.

— Он же подтрунивает на тобой, Дик, — крикнула Флер, переводя Оберона на рысь. Лошади подталкивали друг друга. Карев, встретив ее взгляд с улыбкой заговорщика, засмеялся. Она тоже. Пришпорив лошадей, они легким галопом поскакали навстречу гусарам.

Прелюдия Баха подошла к концу, и в гостиной воцарилась тишина. В дальнем углу, в желтоватом, отбрасываемом газовой рожком круге за разделявшей комнату надвое аркой сидели игроки в вист. Они тихонько разговаривали, записывали мелком свои подсчеты, ожидая, когда будет перетасована колода и снова розданы карты.

В центре комнаты перед камином стоял шахматный столик, так как по ночам в доме было холодно, даже в мае. Отец с ее дядей, оба высокие, сухопарые, склонились над доской, будто два нахохлившихся аиста, — зеркальное отражение один другого. Каждый, уперев локоть в колено, поддерживал голову, другая рука покоилась на краю доски. От них какое-то время не доносилось ни звука. Они словно замерли. Флер понятия не имела, чей сейчас был ход. Быть может, и они этого не знали.

Огонь весело потрескивал в камине, маленькие язычки пламени пробегали по горке угля и пропадали.

Вероятно, никем не замеченный слуга вошел и поворошил кочергой уголь. На каминной доске тикали французские часы. Они издавали легкие, быстрые, какие-то женские звуки, а напольные часы в углу добавляли к ним тяжелые, размеренные, ленивые удары в густой тени, словно бросая камешки в глубокий и задумчивый пруд времени.

За окном шум вечернего уличного движения приглушался тяжелыми бархатными портьерами, и на это мерное журчание никто в гостиной не обращал внимания. Флер вдруг представила, что от нее во все стороны разбежались освещенные газовыми фонарями улицы, прерываемые темными кругами садов, в которых ночь превращала зеленые деревья в черные, а они продолжали жить своей таинственной, неведомой жизнью, нашептывая только ветру о том, что они увидели и узнали за день. Над газовыми фонарями возвышались крыши домов, голубоватого цвета в лунном сиянии, они как игральные карты расползались по всему Лондону — улица за улицей.

И там, за окном, под одной из таких крыш, возле такого же камина, сидел он! Флер до сих пор не знала, у кого он остановился.