Эта грусть Фолкнера по уничтожаемой девственной природе способствовала созданию некоторыми американскими критиками легенды о нем как о писателе, зовущем к возврату от цивилизации к природе. Фолкнер впоследствии возражал против этого: "Я не поддерживаю идею возврата. Как только прогресс остановится, он умрет. Он должен развиваться, и мы должны нести с собой весь мусор наших ошибок, наших заблуждений. Мы должны исцелять их, но мы не должны возвращаться к идиллическим условиям, в отношении которых нам мерещится, что мы были тогда счастливы, что мы были свободны от тревог и греха. Мы должны нести эти тревоги и грехи с собой, и по мере нашего движения вперед мы должны излечивать эти тревоги и грехи. Мы не можем вернуться к условиям, при которых не было бы войн, не было бы бомбы. Мы должны принять эту бомбу и что-то с ней сделать, уничтожить эту бомбу, исключить войну, но не возвращаться к тому положению, которое существовало до ее открытия, потому что, если время является частью движения, тогда мы рано или поздно опять придем к бомбе и опять пройдем через все это".

Как видит читатель, здесь речь идет не только об уничтожении современной цивилизацией девственной природы. В этих словах выражено отношение Фолкнера к важнейшим философским и социальным проблемам века, проблемам, которые не могут не волновать каждого думающего писателя, ощущающего и свою личную ответственность за судьбу человечества.

Однако надо вернуться к рассказу «Медведь». В нем очень точно определена граница, пропасть между современным обществом и природой. Фолкнер утверждает, что человек, рожденный и выросший в обществе, раздвоен. Глубоко внутри каждого, по убеждению Фолкнера, живет естественный человек. Общество оказывается врагом человека, оно деформирует его, искажает естественные эмоции, заставляет подчиняться искусственному кодексу поведения. И только в общении с природой человек сбрасывает с себя все наносное, искусственное, возвращается к своей первооснове.

Эта мысль Фолкнера просвечивает в словах старого генерала Компсона, когда мальчик Айк хочет остаться с умирающим Сэмом Фазерсом в лесу, ибо так ему подсказывает нравственный долг, а его двоюродный брат Кае Эдмондс требует, чтобы мальчик возвращался в Джефферсон и не пропускал занятий в школе. "А ты помолчи, Кае, — говорит генерал. — Увяз одной ногой на ферме, другой — в банке, а в коренном, в древнем деле ты перед ним младенец; вы, растакие Сарторисы и Эдмондсы, напридумывали ферм и банков, чтобы только заслониться от того, знание о чем дано этому мальчугану от рождения, — и страх, понятно, врожден, но не трусость, и он за десять миль по компасу пошел смотреть медведя, к которому никто из нас не мог подобраться на верный выстрел, и увидел, и обратно десять миль прошел в темноте; это-то, быть может, посущественнее ферм и банков…"

Становление личности Айка Маккаслина завершается в тот день, когда он в шестнадцать лет в конторе плантации впервые начинает рыться в старых бухгалтерских книгах отца и дяди, где рядом с записями о покупке сельскохозяйственного инвентаря фиксировались смерти и рождения, покупка и продажа рабов. Среди этих корявых и полуграмотных записей он обнаруживает следы страшных преступлений своего деда, основателя плантации и богатства их семьи, Карозерса Маккаслина, преступлений, в основе которых лежало отрицание за неграми их человеческой сущности, отношение к ним как к вещам. Айк выясняет, что рабыня Юнис, купленная дедом в Новом Орлеане, родила от него дочь, названную Томасиной, а через двадцать с небольшим лет утопилась. Это так необычно, что даже отец Айка или его брат-близнец — просвещенные люди, еще до Гражданской войны освободившие своих рабов, — были удивлены — кто-то из них написал: "Какого черта, разве кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы ниггер утопился".