Примчавшиеся тогда в город репортеры караулили Хайтауэра у церкви, где он читал проповедь пустому помещению — прихожане встали и вышли при его появлении, — и один из них сфотографировал его — "он прятал лицо от того, кто стоял впереди, а появившийся на другой день снимок был сделан сбоку: священник на ходу загораживает лицо книгой. А рот за книгой растянут словно в улыбке. Но губы плотно сжаты, и лицо напоминает лицо сатаны на старых гравюрах".

После этого Хайтауэра изгнали из церкви, пытались выгнать и из города — его запугивали куклуксклановцы, однажды утром его нашли в лесу привязанным к дереву и жестоко избитым. Он отказался тогда подавать в суд и назвать тех, кто его истязал, но из города не уехал. В конце концов город примирился с его существованием здесь — бывший священник жил один, замкнувшись в своей духовной изоляции, отгородив себя от людей, от их "шумного, грубого мира". Единственный человек, с которым Хайтауэр поддерживает человеческие отношения, — это Байрон Бапч, который приходит к нему по ночам побеседовать. Это, по существу, единственная оставшаяся у Хайтауэра связь с миром.

И когда в воскресенье вечером Байрон Банч, который должен быть в это время за тридцать миль от Джефферсона, появляется в домике Хайтауэра, бывший священник понимает, что жизнь пытается вторгнуться в его крепость. Байрон Банч, путаясь и спотыкаясь, рассказывает ему о Лине Гроув, и о пожаре, уничтожившем дом Джоанны Берден, и о том, что ее нашли в доме зарезанной.

Хайтауэр понимает то, чего еще не понимает Байрон Банч, — что Байрон влюбился, что он втягивает себя и пытается втянуть Хайтауэра в эту историю. Хайтауэр сопротивляется, он умоляет Байрона бежать, уехать, спастись от этой женщины.

Тем временем рассказ возвращается к вечеру накануне убийства Джоанны Берден, к главному герою романа — Джо Кристмасу, который бродит в смятении по окрестностям города, по его улицам, повторяя про себя: "Что-то со мной будет. Что-то я сделаю". И здесь во время его бесцельного скитания по городу происходит эпизод, имеющий откровенно символический смысл, отбрасывающий свет па трагедию Джо Кристмаса, которая будет раскрыта писателем позднее, когда он постепенно, слой за слоем, будет снимать покровы с прошлого Джо Кристмаса, с того сложного пути, который привел его к трагическому концу.

"Улица незаметно для него пошла под уклон, и не успел он оглянуться, как очутился в Фридмен Тауне, среди летнего запаха и голосов негров. Они, казалось, взяли его в кольцо — эти бесплотные голоса — и шептали, смеялись, разговаривали на чужом языке. Словно со дна глухой и черной ямы, он видел вокруг очертания хижин, неясных, освещенных керосином, отчего уличные фонари как будто стали реже, словно дыхание черных сгустилось в какое-то плотное дыхательное вещество…

Теперь он стоял неподвижно, тяжело дыша, свирепо озираясь по сторонам… Он побежал, сверкая зубами, к следующему фонарю, и воздух, врываясь в рот, холодил сухие губы и зубы. Под фонарем из черной ложбины отходил в сторону и поднимался к параллельной улице узкий ухабистый переулок. Бегом Кристмас свернул в него и со стучащим сердцем бросился по крутому склону к верхней улице. Там он остановился, задыхаясь, поводя глазами, и сердце его все колотилось, словно он никак не мог или не хотел поверить, что воздух вокруг — холодный, резкий воздух белых.

Потом он успокоился. Негритянский дух, негритянские голоса остались позади и внизу… Он шел опять медленно, прочь от площади, опять между домами белых. И здесь на верандах сидели люди — и на лужайках, в креслах, но тут он мог идти спокойно. Время от времени он видел их: силуэты голов, неясную фигуру в одежде, на освещенной веранде сидели четверо за карточным столиком — сосредоточенные белые лица, резкие в низком свете лампы, обнаженные руки женщин, ровно белеющие над пустячными картами.