Вот так всю жизнь и мечется Джо Кристмас между миром черных и миром белых, не зная, к какому же из этих двух миров он принадлежит.

Память возвращает Джо Кристмаса к дням его детства, которые он провел в приюте, куда его подбросили в ночь на рождество, почему ему и дали фамилию Кристмас. Когда ему было пять лет, он залез в комнату к диетсестре, чтобы полакомиться сладковатой зубной пастой, и оказался невольным свидетелем ее любовной встречи с молодым врачом. Женщина, потерявшая голову от страха, что мальчишка разоблачит и тем опозорит ее, сначала пытается подкупить его деньгами — а он не понимает, чего она от него хочет, он-то ждет наказания за кражу пасты, — решает избавиться от него и заявляет начальнице приюта, что в этом мальчишке есть негритянская кровь. Его должны отправить в приют для негритянских детей. Однако вместо этого он попадает к белому фермеру Макихерну, который усыновляет его. Но с тех самых пор Джо Кристмас не знает, действительно ли в нем есть негритянская кровь. Это незнание ставит его в чудовищное по исключительности положение.

В беседе со студентами Виргинского университета Фолкнер говорил о Кристмасе: "В этом его трагедия — он не знает, кто он, и у него нет никаких возможностей выяснить это. А для меня это самая трагическая ситуация, в которой может оказаться человек, — не знать, кто он, и знать, что он никогда этого не узнает".

Так Джо Кристмас оказался обречен всю свою жизнь быть жертвой расовых предрассудков.

Но прежде чем он вышел на жизненную дорогу, Джо Кристмасу предстояло пройти через страшное горнило религиозного воспитания, ожесточившего его. Его приемный отец Макихерн был религиозным фанатиком, кальвинистом, свято убежденным в том, что земные радости являются смертным грехом. Это был "безжалостный мужчина, не знавший, что такое сомнение или сострадание".

Он верил, что человек предназначен быть или избранным, или проклятым, а доказательством избранности является его воздержание от греха. Правильная жизнь представлялась ему формой самобичевания, жестокой дисциплины, тяжелой работы, непрекращающихся молитв. Жизнь рисовалась ему сценой, по которой человек должен пройти, — греховной, но необходимой прелюдией к смерти и тем самым к единению с богом. Будучи сам жертвой этой концепции, отрицающей, по существу, жизнь, Макихерн, в свою очередь, плодит вокруг себя других жертв.

Такой жертвой становится и маленький Джо Кристмас. Макихерн ремнем пытается вколотить в Джо катехизис, но наталкивается на упорное внутреннее сопротивление мальчика.

Голос Макихерна "не был недобрым. В нем вообще не было ничего человеческого, личного. Он был просто холодный, неумолимый, как писаное или печатное слово". Джо прошел мимо своей приемной матери "как деревянный, с непреклонным лицом — непреклонным, быть может, от гордости и отчаяния. А может быть, от тщеславия, глупого тщеславия мужского…

Штаны упали на пол; мальчик остался в короткой рубашке, не закрывавшей ног. Он стоял прямой и тонкий. При первом ударе ремня он не отпрянул, не дрогнуло и его лицо. Он смотрел прямо перед собой со спокойным, углубленным выражением, как монах на картине. Макихерн принялся хлестать методично, медленно, с рассчитанной силой, по-прежнему без гнева и азарта. Трудно сказать, чье лицо было более спокойным и углубленным, в чьем было больше убежденности".

Мальчик принимал все это как должное. Его больше пугала и отталкивала тайная доброта и жалость приемной матери: "Дело было не в тяжелой работе, которую он ненавидел, не в наказаниях и несправедливости.