Макнайт и Канэван прокладывали себе путь сквозь безумие, но их никто не заметил. Они услышали, как высокий священнослужитель призывает конгрегацию надеть доспехи праведности, не поддаваться искушениям при виде чудовищных пороков и, если необходимо, насмерть сразиться с гнусными язычниками. Тело священника было покрыто волдырями, один глаз вытек, а изо рта обильно сочилась слюна и нечистая пена, но никто не обращал на него внимания — страсть была всепоглощающей.

Тучи разверзлись, Макнайта и Канэвана заливало потоками лягушек и жуков, и они торопливо проскочили в причудливые позолоченные двери большого храма, где им предстало зрелище неслыханного разврата: мужчины в шелках и пурпуре пожирали свиные ноги, виноград и галлюциногенные пряности, женщины с перевернутой пищеварительной системой жадно захватывали пищу задним проходом, носороги совокуплялись с антилопами, фазаны — с гиенами, саранча размером с лошадь, зависнув в воздухе, била крыльями с грохотом несущихся на поле боя колесниц, повсюду бесстыжие паразиты сосали кровь из каждого набухшего члена, из малейшего дюйма обнаженной плоти. Это было царство извращений. Вакханалия, распутство, буйство и несусветные приспособления: каннибальский конец изобилия, лишенного самоограничений. Увядшая злоба измывалась над нищими — их варили в котлах с вонючим жиром; пирующие, черпая столь необходимые им силы в собственных врагах, напитывались своими издевательствами. Это был ад необузданных крайностей и вопиющих диспропорций.

Охраняемые свыше профессор и ирландец дерзнули продраться сквозь стаю пожиравших мясо птиц и опустили приставную лестницу за алтарем такой же высоты, как и кучи разбросанных костей, целые горы корицы и всех плодов отчаяния. Они бросили последний взгляд на светопреставление, и в этот момент враждебный огонь охватил пурпурные навесы и взорвался облаком ладана и мира.

— Последняя битва, — сказал Макнайт.

— Нет, — грустно поправил его Канэван. — Бессмысленная потасовка.

До сих пор они не выпустили ни одной пули в целях самообороны, не обнажили клинки, прекрасно понимая, что им везет и долго так продолжаться не может.

Эвелину сбивал с ног ветер, но его резкие порывы не могли ее устрашить. Снег бил ей в лицо, но этим ее было не отпугнуть. Она знала каждый пригорок, каждую ложбинку, каждый поворот и излучину дороги, хотя и не думала о том, куда идет и кого там встретит, а об оружии в мешочке даже не вспомнила.

Она вышла в открытые поля, где, словно ведьмины космы, ходили большими волнами седые травы, к рощице тисовых деревьев, которые на фоне неба молотила пурга, а ветер беспрепятственно свистел в частоколах, заборах и между домов. Но почти ничего этого она не видела, завороженная обрывочными видениями — два человека, преодолевая неимоверные препятствия, отдают свои жизни, спасая ее. Это было очень неразумно, но почему-то приносило утешение.

Впереди слева показалось Драмгейтское кладбище, неуклюже вгромоздившееся на холм. За ним, угрюмо возвышаясь над большим двором, заросшим сорняками и чертополохом, стоял выпотрошенный остов охотничьего дома полковника Маннока, который был ей больше известен как имение мистера Джеймса Эйнсли, пристанище Великого Обманщика и преддверие ее ада.

Небо сверкало, рычало и собирало свои грозные силы. Однако новая дорога плавно спускалась по ландшафту почти лунной пустынности: выжженная земля, дымящиеся кратеры, далекие скалы, похожие на горные вершины с детских рисунков.