Он не стал укладывать ее, а лишь прислонил спиной к столу, за которым они ужинали, и чуть отошел, любуясь ею.

– Ты похожа на богиню, – с улыбкой сказал он.

Рука его скользнула вниз, слегка раздвинув ее бедра, он поглаживал мягкие завитки волос, увлажненных от желания.

– Афродита, – сказал он, – рожденная из волн. – Он приложил пальцы вначале к своим губам, потом к ее. – У тебя вкус моря.

И вновь она потянулась к нему, и вновь он остановил ее.

– Скоро, – сказал он и провел ладонью по ее бедру, наблюдая за ее реакцией. Чем смелее и настойчивее он ласкал ее, тем беспомощнее становилась она. И вот она откинула голову и застонала.

Наслаждение сделало ее податливой. Она словно превратилась в сосуд, наполненный наслаждением. Оно играло в ней, как молодое вино, заставляя забыть обо всем, кроме того, что происходило с ее телом, с ее ощущениями. Наслаждение нарастало, продолжало нарастать и тогда, когда он раскинул ее ноги так, что они обхватили его бедра, и быстрым движением вошел в нее. Она вскрикнула, вцепившись ему в плечи. Наслаждение было острым, настолько острым, что, казалось, прорезало ее всю насквозь. Она чувствовала, что дрожит и тает.

Но он знал, что это еще не предел. Он был еще далек от завершения начатого. Она поняла это, когда он вдруг повернул ее, наклонил над столом и вошел в нее на этот раз медленно, нарочито медленно, мучительно медленно. Амелия застонала. Ей показалось, что она не выдержит этой сладкой муки и взорвется.

– Нилс, я больше не вынесу...

– Еще как вынесешь. – В тоне его слышалось приятное удивление, чуть-чуть иронии и железная воля мужчины, который привык повелевать. Он двигался в ней с завораживающей медлительностью, доводя ее почти до неистовства. Но и тогда, когда наслаждение действительно стало почти невыносимым, она еще держалась, инстинктивно чувствуя, что лишь его воля не дает ей сорваться в пропасть и продлевает экстаз, покуда вдруг не пришла развязка, разрядка такой интенсивности, что у нее потемнело в глазах.

Когда она пришла в себя, то обнаружила, что лежит на ковре у камина. Нилс лежал рядом с ней на боку, у нее за спиной, и нежно водил рукой по ее волосам. Этот мужчина был художником, дьяволом, гением чувственности. Он был так же наг, как она, и Амелия поняла это, не видя его, лишь чувствуя телом. Но одних ощущений было мало, она должна была его видеть и потому повернулась к нему лицом. Пламя золотило его великолепное тело, напоминавшее ей те статуи, что украшали дворец в Акоре. Но он был изваян не из камня, а из плоти, теплой, живой плоти, сводившей ее с ума. Амелия закрыла глаза. На нее накатила такая истома, что даже поднять веки казалось непосильным трудом. Никакие мысли не шли в голову, и это было хорошо. Но желание – острое и жаркое, уже вновь пробудилось в ней. Он перекатился на нее, оказавшись сверху. Сделав над собой усилие, она приоткрыла затуманенные страстью глаза и встретилась с ним взглядом. В его глазах был серый сумрак. Он был красив той особенной суровой красотой, от которой захватывает дух. Глядя в его лицо, она испытывала то почти мистическое благоговение, что чувствуешь, видя заснеженные вершины далеких гор, безлюдные и непокоренные. Она хотела обнять его, но он перехватил ее запястья одной рукой и заломил ее руки за голову.

– Еще нет, – сказал он, и дыхание его обожгло ее кожу. Язык его касался ее сосков, и они твердели с каждым мгновением. Она балансировала на грани боли и чувствовала, что ее воля, которой она гордилась, считая себя сильной, растворяется под его лаской. Смутно она осознавала, что отдается ему, покоряется ему, признавая его власть над собой, склоняется перед его волей, и, странное дело, внутреннее признание своей слабости, своей беззащитности перед волей мужчины отозвалось в ней новой волной удовольствия.