Особняк семьи Лупарелло находился у въезда в Монтелузу со стороны моря, построен он был в девятнадцатом веке, тяжеловесный, защищенный высокой каменной оградой с коваными воротами, которые сегодня были распахнуты. Монтальбано прошел по роскошной подъездной аллее и очутился у входа. На полуприкрытой двери красовался большой траурный бант. Комиссар просунул голову в щель, чтобы посмотреть, что происходит внутри: в вестибюле, весьма просторном, стояло человек двадцать мужчин и женщин, переговаривавшихся приглушенными голосами с приличествующим обстоятельствам выражением на лицах. Ему показалось неудобным пройти мимо них: кто‑нибудь мог узнать его и задаться вопросом, зачем он здесь. Тогда комиссар двинулся в обход виллы и наконец нашел черный ход, запертый на ключ. Ему пришлось несколько раз нажимать на звонок, прежде чем ему открыли.

– Вы ошиблись. Для выражения, соболезнований – с главного входа, – ответила прислуга – смышленая пигалица в черном фартучке и наколке, – с первого взгляда определив его как лицо, не принадлежавшее к категории поставщиков.

– Я комиссар Монтальбано. Не могли бы вы сказать кому‑нибудь из хозяев, что я здесь?

– Вас ждут, господин комиссар.

Она повела его по длинному коридору, открыла одну из дверей и знаком пригласила войти. Монтальбано оказался в библиотеке, тысячи книг в прекрасном состоянии аккуратнейшим образом были выстроены на высоченных полках. Большой письменный стол в одном углу, в противоположном – изящный уголок для приема гостей: столик и два кресла. На стенах висело всего пять полотен, и Монтальбано с волнением тут же угадал авторов. Крестьянин Гуттузо 40‑х годов, вид Лацио кисти Мелли, пейзаж с разрушенными домами Мафаи, два гребца на Тибре Донги, купальщица Фаусто Пиранделло. Изысканный вкус, выбор, обнаруживавший редкого знатока. Дверь открылась, показался мужчина лет тридцати в черном галстуке, элегантный, с на редкость располагающим лицом.

– Я тот, кто разговаривал с вами по телефону. Спасибо, что вы пришли. Для мамы было очень важно с вами встретиться. Простите меня за беспокойство, которое я вам причинил. – Произношение было самое литературное.

– Что вы, никакого беспокойства. Только я не вижу, чем я могу быть полезен вашей матери.

– Об этом я уже говорил маме, но она продолжала настаивать. И не захотела объяснить мне причин, по которым сочла нужным, чтобы вас обеспокоили.

Он внимательно посмотрел на собранные в щепоть пальцы правой руки, словно впервые их видел, негромко откашлялся.

– Прошу вас, комиссар, будьте снисходительны.

– Не понимаю.

– Будьте снисходительны к маме, для нее это тяжелое испытание.

И направился к выходу, но вдруг остановился:

– Ах да, комиссар, хочу поставить вас в известность, чтобы вы не оказались в ложном положении. Мама знает, как умер папа и где он умер. Ума не приложу откуда. Она знала об этом уже два часа спустя после обнаружения тела. С вашего позволения.

У Монтальбано отлегло от души: если вдове все было известно, ему не придется изощряться и придумывать нечто маловразумительное, чтобы скрыть, какой непристойной оказалась смерть мужа. Он вернулся полюбоваться картинами. В его доме в Вигате у него были только рисунки и гравюры Кармасси, Аттарди, Гуида, Кордио и Анджело Каневари: ради них он жесточайшим образом урезал свою небольшую зарплату. Большего он не мог себе позволить.

– Вам нравится?

Монтальбано быстро обернулся – перед ним стояла хозяйка: невысокая, на шестом десятке, вид решительный, лицо в мелких морщинах, не разрушавших тем не менее красоту черт, а, напротив, подчеркивавших великолепие зеленых глаз, ужасно проницательных.

– Садитесь, прошу вас. – И она направилась к дивану, пока комиссар устраивался в кресле.