— Как же, «кебаб»… Это типа сандвича. Я ими наелся…

— «Чиккен-кебабом» здесь называют способ ведения допроса. Сначала тебе связывают отдельно руки и ноги, затем запястья и щиколотки соединяют и тоже связывают, а потом подвешивают на здоровенной арматурине, просунув ее меж локтей и коленей. Ну а после того как ты повисишь некоторое время, как курица на вертеле, тебя вдобавок начинают бить.

На лице Томаша застыл ужас.

— И с вами делали такое?

— Да, делали.

— За то, что вы критиковали президента?

— Нет-нет. За то, что я защищал президента.

— За то, что защищали президента?

— Да. Хатами тогда был президентом и намеревался осуществить реформы, которые бы покончили с перегибами религиозных фанатиков, этих преступных безумцев, прославляющих невежество и превративших нашу жизнь в ад.

— И президент не может вас освободить?

Парса покачал головой.

— Теперь президент уже другой, радикал. Но я не об этом хотел сказать. Истина состоит в том, что Хатами, занимая президентский пост, не имел никакой власти над этими сумасшедшими. Я знаю, что говорю вещи, похожие на бред, но у нас тут, знаете, совсем не так, как было в Ираке, где Саддам приказывал, а остальные заглядывали ему в рот. Здесь все иначе. В 2003 году президент Хатами распорядился провести инспекцию в этой тюрьме. Официальная президентская комиссия, люди, которым он доверял, прибыли сюда и попытались осмотреть 209-й сектор. Но типы из Министерства разведки и безопасности их сюда просто не пустили.

— А что же люди президента?

— Убрались несолоно хлебавши. — Иранец сделал неопределенный жест. — Это чтобы вы ясно себе представляли, кто правит в стране… Здесь вообще творятся такие вещи… и никто ничего не может поделать… Однажды меня прокатили на «карусели». Бросили на спину на такую, знаете, вертушку диаметром в человеческий рост, привязали к ней за руки и за ноги и включили мотор. Эта штука вращалась с бешеной скоростью, а они горланили какую-то песню и били. Без разбору — куда попадут. — Он тяжело вздохнул. — Я потом кровью харкал.

— Изверги!

— Фарамарзу, вот этому молодому человеку, — пожилой иранец показал на одного из соседей по камере — костлявого парнишку с синяками под глазами, — они устроили такое, что в страшном сне не приснится. Привязали к гениталиям груз, подвесили за ноги под потолком и оставили висеть так, вниз головой, на целых три часа.

Томаш с неописуемым ужасом посмотрел на Фарамарза.

— Вы думаете… неужели они и со мной могут сделать такое?

Парса сел рядом с ним на пол.

— Все зависит от того, какое решение они примут относительно причин и целей вашего пребывания в неурочное время в Министерстве науки, — он провел кончиком языка по тонким губам. — Если решат, что вы занимались обычным воровством, дело может обойтись перебитыми палкой кистями рук и парой лет заключения. Ну, а если решат, что вы занимались шпионажем… тут я и загадывать боюсь.

Историк почувствовал приступ панического страха и пожалел, что не воспользовался шприцем.

— Но ведь я иностранец, они же не…

— Именно потому, что вы иностранец, — перебил Парса и поднял вверх указательный палец. — В одном я уверен: вам не избежать худшей из пыток, «могилы», или «белого безмолвия». Нет человека, который, подвергнувшись этой пытке, рано или поздно не сломался бы. Некоторые держатся три дня, есть такие, кто выдерживает три месяца, но в конце концов все во всем сознаются.