— Что вам предстоит поразвлечься в 59-й тюрьме.

Резко надавив на затылок, охранники заставили подконвойного пригнуть голову к груди и втолкнули в автомобиль — вначале на заднее, как подсказывало устройство дивана, сиденье, но тут же сбросили на пол, а сами вольготно расселись, водрузив на него ноги в армейских ботинках. С завязанными глазами и руками в наручниках, Томаш выступал в оскорбительной для человеческого достоинства роли — попираемой охотниками туши зверя или пинаемого крестьянами мешка с картошкой.

Машина тронулась в путь. Португалец чувствовал на затылке солнечный жар, слышал автомобильные гудки и рев моторов — какофонию хаотичного уличного трафика Тегерана. На поворотах Томаша бросало из стороны в сторону. Он с трудом сдерживал рыдания. Близость живых звуков города усугубляла боль и тоску по утраченной свободе, делала его страдания невыносимыми.

«Какой же я дебил! — корил себя историк, ощущая каждой клеточкой своего обездвиженного тела любое изменение в траектории движения автомобиля. — У меня, наверное, ум за разум зашел, когда, встретившись с тем американцем в посольстве, я согласился впутаться в эту дикую авантюру. Если б все можно было повторить, — зачем-то убеждал он себя, — я ответил бы отказом, а потом послал бы куда подальше и иранцев. Пусть бы американцы искали себе другого идиота, готового спасать человечество, а иранцы договаривались о разгадывании оставленных Эйнштейном головоломок с еще каким-нибудь кретином. Хотя что причитать, теперь уже поздно, — одернул себя Томаш. Когда принимаешь решение, исходишь из данных, которыми в тот момент располагаешь, а не из тех, что появятся позже. С другой стороны, — продолжал он рассуждать, — быть может, самым важным было бы…»

Резкое торможение прервало ход его мыслей. В машине поднялся невообразимый шум и гам. Впереди орал нечто замысловато ругательное водитель, сзади извергали потоки брани конвоиры. Истоптанный каблуками и оглушенный диким гвалтом, Томаш тем не менее различил раздавшийся где-то совсем рядом легкий визг тормозов и приглушенное хлопанье дверей. Внезапно задняя дверца машины распахнулась, и какой-то человек что-то громко сказал на фарси. Судя по робкому ответу, сопровождающие испугались, что удивило Томаша. Но еще больше его поразило, когда невидимая рука сорвала с него повязку и в глаза ему хлынул ослепляющий свет дня.

— Поторопитесь. У нас мало времени, — незнакомец говорил по-английски с иранским акцентом.

За спиной кто-то крутил на его запястьях браслеты наручников в поисках отверстия замка. Мгновение спустя руки его были свободны от оков.

— Двигайтесь! — приказал тот же голос. — Быстрее, быстрее!

Томаш поднял голову и увидел человека, лицо которого скрывала трикотажная маска с прорезями для глаз. Неизвестный вытащил португальца из машины и, сжимая пистолет, потянул за собой к стоявшей рядом белой микролитражке. Движение замерло, истошно гудели клаксоны, а причиной пробки оказалась группа вооруженных людей в масках, оцепивших автомобиль, в котором везли Томаша. Не успел историк опуститься на заднее сиденье, как дверца за ним захлопнулась и микролитражка, рванув с места в карьер, затерялась в боковом переулке.

Вся операция продолжалась не более полутора минут.

Вел машинку, крепко вцепившись волосатыми пальцами в руль, мужчина с резко очерченными скулами и длинными черными висячими усами. Томаш, когда сердце обрело более спокойный ритм, наклонился вперед и тронул его за плечо:

— Куда мы едем?

Иранец замотал головой.

— Ingilisi balad nistam. — Он постучал себе в грудь. — Esman Sabbar е. Sabbar, — повторил он. — Sabbar. Esman Sabbar е.