— А оно долго продлится?

— Минут сорок, я думаю. Вряд ли больше.

— Мы можем встретиться через час у памятника Пушкину?

— Наверное, можем, если ты придешь.

— Я приду. Обязательно!

Он окинул ее теперь уже откровенно удивленным взглядом и кивнул.

— Тогда с тобой я не прощаюсь. Если все-таки случится, что задержусь, пожалуйста, подожди, я все равно приду… До свидания, Маша!

Сестра дала ему руку, и Мишка ее поцеловал, что делал не слишком часто. В отличие от Машиного друга Валентина.

— Маша!

Едва за Михаилом закрылась калитка, Таня схватила Машу за руку и потянула за собой.

— Машенька, пожалуйста, зайди ко мне.

— Но зачем? — уперлась Маша; она не могла так же легко, как младшая сестра, переходить из одного состояния в другое. Разве они не поссорились совсем недавно. С криком и битьем стекла?

— Пойдем, пожалуйста! Я хочу попросить у тебя прощения. Сама не знаю, что со мной творится. Такое впечатление, что я все эти пять лет сидела в наглухо запертой квартире, а потом открыла настежь все окна и двери, и по тем же прежде затхлым комнатам гуляет теперь сквозняк… Мозги, наверное, все и выдуло.

— Я бы так не сказала.

— Маша, пожалуйста, мне нужна твоя помощь.

— Что у тебя стряслось? — все же сдалась Маша, заходя следом за Таней в ее дом. — Ты такая возбужденная. Выпей валерианочки, раз уж другие лекарства ты не признаешь…

— Маша, со мной все в порядке. Просто… я подслушивала! То, о чем ты говорила с Мишкой.

Она могла бы признаться, что не только с ним, но не хотела выглядеть перед сестрой совсем уж пропащей.

— Такого за тобой прежде не водилось, — удивилась Маша и проницательно посмотрела на сестру: — Неужели ты подумала…

Таня смутилась: от Маши не скроешься, — но не стала продолжать Машину мысль. Просто сказала:

— Раньше не водилось, а теперь водится. За мной теперь много чего водится! Я только в одном раскаиваюсь — что тебя обидела. Простишь ли ты меня? Молчишь? Хочешь, я стану перед тобой на колени?

Маша снисходительно улыбнулась. Совсем как прежде, когда глупая Таня что-нибудь этакое вытворяла. В глазах ее не было осуждения. Понимание было.

— Еще чего не хватало! Я хочу, чтобы ты успокоилась. Ну, набери побольше воздуха, медленно выдохни.

Она взяла сестру за запястье.

— Посмотри, как скачет твой пульс.

— Черт с ним, с пульсом. Маша, это правда, что он может погибнуть, Михаил?

Сестра замялась, но ответила:

— Я думаю, вряд ли их бросят туда, где идут бои.

— Но он все приготовил: бумаги, завещание… Может, он что-то чувствует?

— Успокойся, Таня, это всего лишь мера предосторожности. Я думаю, все его товарищи это делают. Служба у них такая.

— Маша, помоги мне!

Таня все время повторяла одно и то же из-за нервного возбуждения, а Маша успокаивающе поглаживала ее по плечу.

— Чем тебе помочь, моя девочка?

Все-таки Маша — человек благородный и незлопамятный. Другая бы ее так легко не простила, а Маша уже и думать забыла о хамстве сестры.

— Вон, видишь, на столе корзинка. Я хотела идти в больницу к Лене. А теперь не могу. Будь другом, сходи вместо меня.

— Вместо тебя? А что я ему скажу?

— Ну не знаю. Придумай что-нибудь. Что встречаю кого-то в аэропорту. Или плохо себя чувствую. Какие в таких случаях называют причины, я не могу сообразить… Скажи, я так переволновалась из-за него, что ты прописала мне постельный режим…

— Постельный режим, но не с ним, — пробормотала Маша и тоже, как и Мишка, взглянула на часы.