Объяснение Тани выглядело правдоподобным, и Шурка вроде бы потеряла ко всему интерес. Пробормотала только:

— Ну что ж, примем эту версию за основу.

— Что ты сказала? — изумилась Татьяна.

— Да так, ничего. Мама, тетя Маша сегодня во вторую смену?

— У нее прием с двух до восьми, — кивнула Таня. — Пойдем, я тебя покормлю.

Она обняла дочь за плечи и повела на кухню.

— Так ты успела и обед приготовить? — удивилась Шурка.

— Еще вчера я сделала просто потрясающие голубцы, — до чего дошло, собственную кулинарную продукцию приходится рекламировать, — но за сутки, кажется, их так никто и не попробовал.. Почему домой обедать не приезжала?

— Мы с девчонками в блинную зашли, — призналась Александра, большая любительница блинов, что, к счастью, пока никак не отражалось на ее стройной фигуре. — Ты не дашь мне на завтра рублей двадцать, а то на две порции мне не хватило, за меня Инга заплатила.

— Дам, конечно, — рассеянно сказала Таня и пошла за своей сумочкой, сначала не вслушиваясь в слова дочери. — Две порции? Ты съела две порции блинов?

— Ой, что там есть! Порция — два тонюсеньких блинчика.

— А сколько съела Инга?

— Она худеет.

— Ясно, Инга съела одну порцию. Она дала дочери сто рублей.

— А мельче нет? — озаботилась наивная девчонка.

— Сдачи не надо, — махнула рукой Таня.

— Как говорит папа: дают — бери, а бьют — беги, — с набитым ртом проговорила дочь.

Таня согласно кивнула, думая о своем. Она старалась понять, откуда в ней проклюнулось беспокойство, которому она никак не могла дать определения.

Саша поела и положила тарелку в раковину.

— Я потом помою, ладно, мама? Мне кассету дали посмотреть на один вечер.

— Иди, иди, — сказала Таня, — сегодня я за тебя помою, но будешь должна.

— Само собой! — Дочь звучно чмокнула ее в щеку и ушла к себе в комнату.

Таня рассеянно вышла из кухни и думать забыв о посуде. Правда, выключателем машинально щелкнула. Прошла в гостиную, легла на диван и уже привычно погрузилась в воспоминания.

— Прости, Котенок, — сказал Мишка, — я изменил тебе.

Таня по инерции еще продолжала улыбаться, она даже не представляла, что сообщения о конце света произносят таким будничным тоном, но потом вдруг ощутила странную болезненность этой улыбки, как будто она разрывала пополам ее лицо. Губы тоже растягивались с трудом, болезненно, как живая, но тугая резина.

Наверное, поэтому ей так трудно было повторить это слово:

— Изменил?

Мишка называл ее Котенком за цвет волос, пепельно-русый, и не любил, когда Таня связывала волосы в хвостик. Он опять распускал их по плечам жены при любой возможности.

— Ты ее любишь? — спросила она.

Собственно, ей совсем не хотелось спрашивать, но она думала, что так положено. Должна же она как-то ответить на его сообщение. Может, надо вскочить, дать ему пощечину по виноватой физиономии, что-нибудь разбить, закричать, а она сидела на стуле в полном отупении и никак не могла осмыслить то, что с ней произошло.

Мишку, видимо, испугала ее неподвижность. И этот застывший взгляд.