Канадцы, возбужденные насмешками товарища и рассчитывая на свое численное превосходство, ободрились и с громкими криками устремились на него.

Произошла страшная свалка. Изгнанник дрался с отчаянием отца, защищающего свою дочь, которая может сделаться добычею разбойников, не признающих ни Бога, ни голоса совести. Двое, самые ближайшие к нему, покатились на землю: один с раскроенным черепом, другой с пулею в груди. Остальные кинулись на него, как свора собак на загнанного кабана. В продолжение нескольких минут, старик отчаянно дрался, стряхивая с себя озверевших людей.

Все эти люди, возбужденные выпитой водкой и запахом крови, думали только об одном — обессилить своего врага и повалить его на землю с тем, чтобы убить его после страшных пыток.

Что могли сделать героические усилия одного человека против двадцати? Отдалить на несколько минут свою гибель. Не было никакого сомнения, что нападающие вскоре овладеют им. Подавленный численным превосходством врагов, старик, наконец, был побежден; его схватили и затем перетащили на средину поляны, где несмотря на слезы и мольбы его дочери, крепко-накрепко привязали к дереву.

Покончив с этим, они снова собрались в кружок и стали придумывать род казни. Казнь, конечно, должна была окончиться смертью, — весь вопрос сводился только к тому, чтобы придумать смерть помучительнее.

Старик обвинялся, во-первых, в убийстве двух колонистов во время борьбы, а затем на нем тяготели еще и другие преступления. Но самым тяжким было обвинение в колдовстве.

Все окрестные жители были убеждены, что захваченный ими в плен старик — колдун, благодаря которому у них гибнет скот, горят и рушатся дома и гибнут посевы на плантациях.

Из состраданья к молодой девушке, которая валялась у них в ногах, вымаливая прощение отцу, они, посоветовавшись, решили не подвергать пыткам свою жертву.

Но это вовсе не значило, что казнь будет отменена. Смерть товарищей требовала отмщения. И вот, после недолгого совещания, самозванные судьи объявили Изгнаннику, что он будет расстрелян, а затем труп его повесят вниз головой на дереве в добычу хищным птицам.

У всех канадцев были ружья, и они решили сейчас же привести приговор в исполнение.

Обезумевшая от горя Анжела бросилась к своему отцу и обвила его руками, как живая цепь, твердо решившись не покидать его и разделить с ним его судьбу.

Угрозы убийц, просьбы и приказания осужденного, то умолявшего, то приказывавшего дочери оставить его и спасать свою собственную жизнь, не повели ни к чему.

— Нет, нет, отец, — повторяла она, задыхающимся от слез и рыданий голосом, — мы умрем вместе!.. вместе!..

Что же касается Изгнанника, — мы пока сохраним за ним это прозвище, — то он все так же гордо и смело смотрел на своих врагов, и ничто не обнаруживало в нем страха. Если же сердце его и разрывалось на части, то только потому, что он тревожился за участь дочери; он думал о том, что будет с нею, когда его не станет. Кто поддержит ее? Кто защитит ее? Скорбь за дочь буквально сводила его с ума, и он, со всем красноречием, на какое только был способен, уговаривал и умолял бедного ребенка оставить его и спасаться самой, пока не поздно.

Тем временем, колонисты осмотрели свои ружья, а затем стали полукругом перед осужденным ими на смерть человеком.

Двое или трое из колонистов, самые свирепые и злые, вышли из круга и подошли к дереву с целью оттащить молодую девушку от отца.

Анжела, не произнося ни слова, молча сопротивлялась палачам, которые никак не могли оторвать ее от отца.

— Оставь меня, уходи, дорогое дитя! — кричал старик. — До свидания, там, на небе!

Ребенок отвечал только слезами и ласками и, извиваясь как змея, отбивался, как умел, от колонистов.

Колонисты положительно обезумели под влиянием охватившей их жажды крови.