Глаза Сиси широко открыты. Она шепчет Тане:

— Хорошо. Спасибо.

Таня широко улыбается Сиси.

— Ты — принцесса и достойна самого лучшего, милая.

Сиси улыбается, опускает глаза и шепчет:

— Хорошо.

Милостивый Иисус, я люблю этого ребенка.

Каждый раз, когда я вижу Сиси, мое сердце тает. Она такая милая и нежная. Она не выглядит так, как будто верит, когда ей делают комплименты. Это беспокоит меня. Я хочу, чтобы к концу дня она чувствовать себя хорошо. Так хорошо, как она никогда не чувствовала.

Таня наносит нам маски, и мы ждем, пока они подействуют. Я слышу, как Сиси подпевает радио:

— Ты здесь, сейчас зажигаешь с Уилл.ай.эмом и Бритни, сучка.

Я открываю рот от изумления и мягко говорю ей:

— Сиси, мы — дамы и принцессы, и мы не говорим «с-у-ч-к-а». — Я заканчиваю шепотом и не имею ни малейшего представления, почему я почувствовала необходимость произнести это слово по буквам, когда она только что сказала его.

Сиси задумывается, затем оглядывается на меня и говорит:

— Но Бритни сказала «сучка», и она леди.

Черт побери, Бритни. Теперь посмотри, что ты наделала!

Мои глаза дергаются, я стараюсь придумать подходящий ответ:

— Ах, я думаю... Ну... То есть... Бритни старше двадцати одного. Она взрослая, и она может делать то, что ей нравится. И она — не принцесса.  — Я глажу ее руку и чувствую, что выиграла этот раунд.

Ее глаза расширяются, и она говорит медленно:

— Так после двадцати одного я могу делать все, что мне нравится?

Недолго думая, я говорю:

— Конечно.

Она наклоняется ко мне ближе и заявляет:

— Даже татуировку?

О, ужас! Как это случилось?!

Я бормочу:

— Э-э, да, я полагаю...

Сиси становится настолько взволнованной, что почти кричит:

— Это так здорово! Я хочу одну как у папы и дяди Ника. Таким образом, все будут знать, что мы семья.

—  ...с разрешения своего отца, конечно.

Но Сиси меня не слышит, она слишком погружена в свои мысли, обдумывая всякие сумасшедшие идеи.

После наших процедур: ухода за лицом, маникюра и педикюра, Таня приносит нам обед, состоящий из бутербродов и фруктового салата. Сиси съедает половину бутерброда и несколько фруктов. Когда я уговариваю ее съесть больше, она говорит мне то, чего я раньше не знала.

— Папа сказал, что люди в инвалидных колясках не едят много. Они не должны съедать столько, сколько обычные люди.

Это так печально. Мне не нравится то, что она только что сказала.

Я отвечаю:

— Дорогая, ты — обычный человек. Просто ты должна ездить, вот и все.

Она грустно улыбается.

— Это хорошо, Тина. Я знаю, что я другая. Вот почему у меня нет друзей, и я сменила много школ.

Меня это огорчает. Я осторожно спрашиваю:

— Сколько раз ты меняла школу, ангел?

Она играет с куском дыни на тарелке, избегая моего взгляда и отвечает:

— Четыре раза за три года.

Очень часто.  Ни один ребенок не должен менять школы так часто.

— Могу ли я спросить, почему, дорогая?

Не смотря мне в глаза, она объясняет, тихим голосом:

— Дети высмеивают меня. Они называют меня странной. Они говорят, что я — урод.

Мое сердце на самом деле разбито. Я чувствую, что оно распалось на две части. Ее глаза опускаются на ноги, и она спокойно продолжает:

— Я никогда ни с кем не дружила.