— Лемюэль.

— Ни фига себе. Это ведь мужское имя.

— Мои предки дружили со Свифтом.

— Настоящее?

— В той же мере, как и твоё. Крупица истины в куче вранья. Можешь звать Лэмми. Лэмми Гуль.

Нет, она в самом деле ничего — такая смачная полукровочка. С примесью вьетнамских или тайских генов. Прямо жаль ее. Наверное, хотела получше спрятаться от того, что натворила…

— Ты обитаешь далеко за городом, — в это время говорит она.

— Моему худому карману не по душе столичные трущобы.

— Надеюсь, худой не значит тощий?

Умница, так иногда бывает у обезьянок. Бедняк неинтересен, сквозной карман и лёгкие на подъём купюры — самое то.

Девушка достаёт из сумочки овальную коробку — тяжелую, с рассыпной рисовой пудрой. Начинает охаживать мордочку пуховкой. Самый кошачий рефлекс: погасить волнение. Только кисы умываются, а эта пачкает.

— Судя по времени и скорости, твоё наёмное дворянское гнездо обошлось буквально даром.

Заподозрила неладное? Что ж. О неких особых функциях застеклённых перегородок она не подозревает.

Фрэнки жмёт на грушу рядом с рулём, однако раздается не гудок, а тихий вкрадчивый свист.

Усыпляющий газ.

За окошком Лэмми роняет пудреницу в сумку, сумку на пол салона и смирно ложится вслед за ней.

…Крошечная девочка в батистовой рубашке и шальварах с визгом бежит навстречу отцовским объятиям.

— Моё сокровище! Моя рани! Моя бегум!

Со дня ухода мамы Калидэви он редко приходит на женскую половину, а проявлять слишком пылкие чувства к дочери не к лицу радже. Был бы это еще сын, как дети других жен, старших. Только зачем сравнивать то, что дано, с тем, чего не могло быть? Сия мудрость Учителей дана девочке с рождения. Отец любит, она любит — что может быть больше этого?

Тонкие пальчики обхватывают сильную шею, гладят смуглые щеки и бороду, касаются обруча на тёмных кудрях.

— Какой красивый камень посерёдке. Это алмаз? Тот самый?

— Да. Видишь, как сверкает?

— Ночной огонь. Ты мне дашь самую чуточку покрасоваться?

— Пока нет. Мала ты для него. Это мама… мамин.

— Разве это причина?

— Конечно. Вот подрастёшь немного, выдам тебя замуж — получишь Багиру в приданое.

Он поднял девчонку на руки и понёс вверх по ступеням, дивясь, до чего ж она лёгкая. В своем кабинете уложил на диванчик, на всякий случай стянув руки и ноги шнуром от гардины. Липкая лента — штука весьма неделикатная.

Время ей проснуться, однако. Фрэнк достал из ящичка сигару, отрезал кончик небольшой гильотинкой, зажёг и сунул в рот. Уселся в кресло напротив.

Лэмми заморгала, пошевелилась, пытаясь вытащить руки. Открыла глаза.

— Как любезно с моей стороны — внёс в дом, уложил баиньки, да еще запеленал. Верно?

— Вроде бы да. И к чему были такие старания?

— Пустяки. Хотел рассказать тебе одну сказочку.

— Наверное, дикое занудство, если понадобилось меня дурманить и связывать.

— Не скажи. Как тебе — головка ясная? Регалию не желаешь?

— Спасибо, я привыкла к тростниковым пахитоскам.

— Это что еще? Таких давно не делают.

— Так и я давно не курю. Разве что опиум-сырец, по старой памяти.

Фрэнк в душе смеётся: она выдаёт себя, вольно или невольно.

— Тогда слушай. Веке этак в первом до рождества Христова на рудниках Голконды отыскали непонятный камешек: кристаллы любого цвета были тогда не в новинку, но этот был какой-то неправильный.