|
И… веришь, сочувствие во взгляде было. Он жалел нас, прикинь! Офигеть… ладно. Прошёл он и о чём-то там говорил с начальством, дословно не в курсе. Я свиту этого «монолитовца» сторожил. Те пятеро спокойно на асфальт кружком сели, по-турецки ноги подогнули и забубнили вполголоса, стали чуть раскачиваться. На нас — ноль внимания. Шлемы только сняли… и узнал я среди них Осота, бывшего кореша своего. С трудом, но узнал… лицо его точно, но глаза… знаешь, как у младенца взгляд бывает? Светлый и бессмысленный? Когда такое у взрослого увидишь, не по себе делается… я ему: «Осот, ты ли это?» — а он даже не обернулся. Поговорили они быстро, и «монолитовцы» сразу ушли, а главный приказал пять ударных групп сформировать и подготовиться. Нас «Долг» крепко побил тогда, кусок территории отхватил и готовился к новому налёту… а мы уже сильно обескровлены были, и сами б не справились. А тут… в общем, был неплохой шанс. И дождались этого самого шанса… на границе с «Ростком» сперва «Монолит» на сохатых налетел, и, когда те в бой втянулись, мы с флангов добавили… поверь, таких красивых люлей «должары» ещё не отхватывали, до сих пор им, наверное, икается. Ну а как совместно всыпали «долгам», так и разбежались, словно и не было никогда такого договора. Зато теперь «Долг» вспоминает это и всем трындит, что «Свобода» фанатикам продалась. Не было у нас дружбы с этими. Просто временный совместный интерес, а так война не прекращается. Фанатики, что с них взять… Фельдшер помолчал. — Веришь, злой я на сохатых. Руками глотки бы давил за наших ребят… но, если бы войнушка эта кончилась, если б знал я, что «должары» стрелять в нас больше не станут, забыл бы. Реально забыл всю злость, постарался бы по крайней мере точно. Паршиво это, брат, когда человек в человека стреляет. Очень паршиво. Зона теперь здоровенная, чего делить, спрашивается… артов и аномалий на всех хватит. — Это ты верно заметил. — Я достал банку «фасоли с говядиной» из научного сухпайка, срезал крышку и начал размешивать содержимое пластиковой вилкой: консервы эти вкусные, но не люблю я, когда мясо и бобы в банке отдельными кусками лежат. Фельдшер принялся за тушёнку. — Но… шёл бы тогда в одиночки. Вот это реальная свобода, ничего никому не должен, живи, как хочешь. — Я подчистил кусочком хлеба дно банки. — Вы все вроде за свою волю выступаете, а в группировке состоите. Мне это непонятно, если честно. Фельдшер не ответил. Просто улёгся на ворох лежалого, спрессованного тряпья и засопел. Ладно, пусть его… посидим полночи, посторожим. Тем более плохо я стал засыпать после того самого известия, что на Свалке получил. * * * Как-то странно всё это… дурной сон, затянувшийся, навязчивый кошмар с медицинским запахом, больничными коридорами в холодной, синей краске, белые палаты, врачи, стыдливо отводящие взгляд, и врачи равнодушно-циничные. Да, восемьдесят тысяч долларов. Болезнь запущенная, куда вы раньше смотрели, а ещё отец! В Германии это умеют лечить… у нас нет таких специалистов и материальной базы… извините, не можем помочь… поддерживающая терапия… простите, посетителям пока нельзя… И в продолжение ещё один неуютный, колючий бред… и пахнет уже дорогой кожей кабинетов, какие-то пошлые коврики под ногами… приёмные дни… что у вас за проблема?. |
