|
. восемьдесят тысяч?.. простите, нет… нет, столько не соберём… да, мы всё понимаем, да, это очень печально, но поймите… мы бюджетная организация… попробуйте через газеты… Я её даже не узнал. Это была не она совсем… худенькое серое создание с запавшим ртом, тёмные веки. Я даже говорил им в морге, что они что-то напутали, и санитар странно смотрел на меня, быстрыми затяжками докуривая вонючую сигарету. Я ничего не понимал… никого не узнавал… странные люди, непонятные взгляды. Кружева, чем-то похожие на белую пену, в длинном красном ящике. Лето, жарища, много деревьев вокруг, а под ногами — прямоугольная яма, глина сухими жёлтыми комьями, да, тогда была сушь… что-то говорят, шепчутся: «А его-то бывшая даже не приехала с дочкой попрощаться. Вот ведь гадина». Ни мыслей у меня, ни слёз, ничего, только бездонная, сосущая пустота внутри и всё то же ощущение дурного сна, не прекращающегося с наступлением утра. И два тёмно-зелёных пластмассовых венка лежат на горке — один от школы, другой от местных чиновников. «А его-то бывшая даже не приехала с дочкой попрощаться. Вот ведь гадина». И только через четыре дня до меня дошло, что на самом деле случилось, и я как-то вдруг проснулся от того непрекращающегося кошмара. Невыносимо горько подступило к горлу, мир почернел вокруг, а ещё через неделю чёрное горе превратилось в жгучую ненависть. Ненависть шепнула мне, и достал я из сейфа охотничий билет, ружьё и патронташ — всё, что оставалось у меня от прошлой, фермерской жизни, и всё, что требовалось в жизни нынешней. Оружие почистил, разобрал, зачехлил. И ненависть повела меня по предрассветной серой мгле до утренней электрички на Москву, а после пересадки — в один элитный коттеджный посёлок. Отправлял я письма и телеграммы… или без ответа, или отписывалась: «У меня своя жизнь, отстань. Денег Василий соберёт. Жди перевода». Прислали. Десять тысяч рублей. Захватил я их с собой. Как и телеграмму «я оплакиваю но просто не смогу на это смотреть не позволит муж виноват во всём ты никогда не пиши больше». Хорошо живут, однако… первый раз в гости, и даже странно — два этажа, высокая двускатная крыша, и Василий машину свою блестящую, чёрную из шланга поливает, а на травке целая батарея разных шампуней да восков для ухода. Жарко, и потому в одних трусах он, а от машины кверху горячее дрожание быстро так поднимается. Вытащил я из чехла ствол, цевьё прищёлкнул на ходу, собрал ружьё. Заметил он меня, когда уже загнал я в патронники два тяжёлых красных цилиндрика, а рот открыл, когда клацнула, закрываясь, двустволка. Да, отрастил он брюшко как надо и ряшку наел не слабую. Смотри, затрясся, к дому попятился, видать, всё правильно понял. — Привет, Вася! — Э-эй, ты чего? Не дури! Я… Договорить я ему не позволил. Выстрел как-то сразу смял ему лицо, картечь, пройдя навылет, оставила на двери дома россыпь тёмных метин и широкое алое пятно. Вася свалился сразу, навзничь, широко раскинув руки. А вот и Марина выскочила в халате, посмотреть, что это такое на улице грохнуло. Ну и подурнела же ты, подруга! То ли подтяжка неудачная, то ли винцом злоупотребляем наряду с сигаретами, но пародией ты стала на ту смешливую, весёлую Маринку из моего далёкого уже прошлого. Глаза воспалённые, покрасневшие, табачная серость на зубах… ба, да ты, по ходу, подшофе. |
