Корней Чуковский записал в дневнике: «13 мая. Воскресенье. Застрелился Фадеев. Мне очень жаль милого А. А. — в нем — под всеми наслоениями чувствовался русский самородок, большой человек, но боже, что это были за наслоения! Вся брехня Сталинской эпохи, все ее идиотские зверства, весь ее страшный бюрократизм, вся ее растленность и казенность находили в нем свое послушное орудие. Он — по существу добрый, человечный, любящий литературу „до слез умиления“, должен был вести весь литературный корабль самым гибельным и позорным путем — и пытался совместить человечность с гепеушничеством. Отсюда зигзаги его поведения, отсюда его замученная совесть в последние годы… Он совестливый, талантливый, чуткий — барахтался в жидкой зловонной грязи, заливая свою совесть вином».

Генетическая предрасположенность к той или иной болезни вовсе не означает ее неизбежности. В иных исторических обстоятельствах Фадеев мог бы прожить долгую и счастливую жизнь. Но все, чему он служил, оказалось фальшью. Когда Фадеев застрелился, Юрий Либединский с горечью заметил:

— Бедный Саша! Он всю жизнь простоял на часах, а выяснилось, что стоял на часах перед сортиром.

Тринадцатого апреля 1956 года Фурцеву включили в комиссию президиума ЦК, которая должна была разобраться в истории позорных политических процессов и установить, виновны ли на самом деле маршал Михаил Николаевич Тухачевский, глава правительства Алексей Иванович Рыков, «любимец партии» Николай Иванович Бухарин.

Все эти месяцы через Фурцеву потоком шли документы о фальсифицированных процессах, пытках заключенных, несправедливых приговорах. Началась реабилитация невинно осужденных — причем не только отдельных людей, но и целых народов.

Девятнадцатого апреля обсуждали вопрос о крупных недостатках в работе Министерства внутренних дел. За три месяца до этого хорошо известный Хрущеву заведующий отделом строительства ЦК партии (то есть не чекист) Николай Павлович Дудоров был назначен министром. На президиуме Фурцева предложила ликвидировать Бутырскую тюрьму. Это не сделано и по сей день… Фурцевой, Дудорову и Серову поручили «рассмотреть вопрос о паспортном режиме в Москве».

Десталинизация страны, даже самая робкая, рождала множество вопросов.

Посольство КНР в Москве обратилось в Министерство иностранных дел с просьбой разъяснить принятый в СССР порядок вывешивания портретов «вождей международного рабочего движения и руководителей КПСС и Советского правительства». Китайцев интересовало, какие портреты понесут по Красной площади демонстранты 1 мая.

Министр иностранных дел Молотов 2 апреля 1956 года переадресовал вопрос товарищам по президиуму ЦК. 13 апреля на президиуме решали, чьи портреты нести на первомайской демонстрации. 18 апреля информировали братские государства, что демонстранты понесут портреты Маркса, Ленина, членов президиума ЦК КПСС, а также руководителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран.

На вопрос, который не задавался впрямую, но подразумевался, ответили так: «Участникам демонстраций предоставлена возможность нести портреты Сталина и других деятелей по своему усмотрению». Местным парторганизациям поручили решать самим. В Москве — Фурцевой.

Отменялись многие сталинские постановления. Но что делать со Сталиным — не знали. Шел бесконечный спор: с одной стороны, он совершил тяжкие преступления, с другой — под его руководством строили социализм, одержали победу в войне… Назвать покойного вождя преступником язык не поворачивался. Как быть членам президиума ЦК, которые десятилетиями работали с ним рука об руку? Они тоже в таком случае должны нести ответственность за массовые убийства.

«Бурное время наступило в МГУ и в ряде других вузов после XX съезда, — вспоминал Наиль Биккенин.